05 мая 2018

Логико-сенсорный интроверт (ЛСИ, Максим) – этико-интуитивный интроверт (ЭИИ, Достоевский).


ЛСИ, Максим (бета-квадра):
1. интроверт; 2. логик; 3. сенсорик; 4. рационал; 5. позитивист; 6. деклатим;
7. статик; 8. тактик; 9. эмотивист; 10. упрямый; 11. беспечный;
12. эволютор; 13. аристократ; 14. субъективист; 15. решительный.
По сочетанию признаков:
ПЕДАНТ (упрямый рационал-субъективист).
ЭНТУЗИАСТ (беспечный решительный рационал).


ЭИИ, Достоевский (дельта-квадра):
1. интроверт; 2. этик; 3. интуит; 4. рационал; 5. позитивист;
6. деклатим; 7. статик; 8. стратег; 9. конструктивист; 10. уступчивый;
11. предусмотрительный; 12. эволютор; 13. аристократ; 14. объективист;
15. рассуждающий.
По сочетанию признаков: 
МОРАЛИСТ (уступчивый рационал-объективист)
ПЕРЕСТРАХОВЩИК (предусмотрительный рассуждающий рационал)

I-1. ЛСИ, Максим. ЭГО-программа – создание автократических форм управления. Позиция «одна система – одна власть!»

ЭГО-программнй аспект бета-квадрала-ЛСИ, Максима – эволюционной-деклатимной, иерархической логики соотношений  (+БЛ1) предполагает создание и совершенствование соподчинённых социальных систем, основанных на централизации власти,  как к тому обязывает его деклатимная волевая сенсорика (-ЧС2), манипулятивно и творчески реализующая его иерархическую ЭГО-программу, – иерархическую логику (со)отношений (+БЛ1), рассматривающую состояния и причинно-следственные связи  ранговых соотношений в социальной системе.

Ранговые отношения в служебной  иерархии – основная сфера его наблюдений: кто над кем стоит, кто – кого подчиняет, насколько прочно и по какому праву;    кто – кого подсадил, продвинул, выдвинул, кто – кого подсидел, подставил, вытеснил... – всё это ЛСИ, Максим определяет, систематизирует и просчитывает в первую очередь, пристраиваясь к пирамиде власти, как к наиболее защищённой экологической нише и бесперебойно организованной кормушке, осваивается в ней, считая её «своей», а далее, действуя по принципу: «одна система – одна власть!», пробирается на вершину иерархии и захватывает её, подчиняя себе все нижестоящие её уровни и звенья.

В соответствии со своей автократической ЭГО-программой «убеждённого единовластия» (+БЛ1), Максим захватывает власть, подчиняя себе любого человека из его окружения, устанавливая свои порядки и правила везде, где бы ни появился. Семью заводит для того, чтобы упорядочить свою личную жизнь, организовав и возглавив «ячейку общества». В мастера и наставники пробивается для того, чтобы  готовить новые «профессиональных кадры», которые придут на смену старым.

Приходя на производство скромным служащим «административного звена», Максим в процессе карьерного роста становится главой «административного аппарата» и тогда уже возглавляет производство, руководя им единолично с позиции ограниченной  в рамках своего административного кругозора власти, ориентирующейся на приоритеты руководящих инстанций  и проводимую ими идеологию, которую он всемерно распространяет и жёстко поддерживает, ощущая себя столпом общества.

I-2. ЛСИ, Максим. Самовольный захват власти «по умолчанию». Организационные и дисциплинарные меры  Максима в семейных отношениях.

Самовольный захват власти «по умолчанию» (пока другие на неё  не претендует) Максим осуществляет во всех сферах своих отношений. К этому его обязывает и его ЭГО-программная иерархическая логика систем (+БЛ1) – автократическая позиция личного единовластия («одна система – одна власть»), и бета-квадровый комплекс «шестёрки» – страх утраты ранговых преимуществ и, связанное с ним,  стремление  вопреки вытеснению, пробиваться к вершине иерархии и устанавливать свою власть в системе отношений. 

Семейные отношения Максим тоже рассматривает как системные и стремится захватить в них ранговые преимущества и главенство любыми путями, независимо от возраста и положения в семье. Даже будучи младшим членом семьи Максим  может навязывать свои требования и устанавливать свои правила, пробираясь на преимущественные и привилегированные позиции. Но, конечно, во всю силу своих завоёванных полномочий он может развернуться только будучи главой семьи по возрасту и старшинству.

В достижении неограниченной власти в семье Максим гибко и изобретательно применяет «метод сжимающегося обруча» по творческому своему аспекту волевой сенсорики (-ЧС2). Постепенно  концентрируя власть в своих руках, он то допускает послабления, то отменяет их, то усиливает, то ослабляет волевую хватку, спонтанно действуя методом «кнута и пряника» и ставя домочадцев в зависимость от своей воли и настроения. Максим контролирует связи и отношения своих домочадцев, самовольно устанавливая  время, в которое они должны возвращаться домой. Мотивируя свои требования разумной целесообразностью и естественным о них беспокойством, Максим  навязывает им огромное количество пространственных и временных ограничений, впоследствии ужесточая их и заставляя домочадцев каждый раз выпрашивать у него разрешения, когда им приходится  вне привычного «расписания» куда-либо отлучаться. Всякий раз, когда кто-либо из них выходит за установленные рамки, причина его опоздания впредь оказывается под запретом. В следующий раз, чтобы отлучиться из дома, мало будет предупредить об этом Максима, надо будет сначала выпросить у него разрешение на выход из дома, а потом уже обговорить продолжительность своего отсутствия и допустимое время возвращения домой. И это при том, что отменить предыдущий запрет Максима – всё равно, что разжать сомкнувшиеся зубья волчьего капкана.

Окружая домочадцев такого рода «капканами» (не попасть в который попросту невозможно ввиду всевозможных случайностей и непредвиденных обстоятельств), вводя за нарушение его запретов всевозможные штрафные санкции,  ещё более ограничивающие их свободу и  подчиняя каждый их шаг и поступок своему контролю и критике, беря на себя не только руководящую роль главы семейства, но и роль контролёра и наставника, который на каждом шагу указывает, что нужно делать и как поступать, Максим, по сути, становится надсмотрщиком и тюремщиком своих домочадцев, превращая их жизнь в заключение, а дом – в тюрьму. Постепенно из дома убираются предметы обихода, служащие для развлечения и (по мнению Максима) «ведущие к изнеженности», вводится режим экономии  материальных средств, ведётся строгий учёт расхода воды и электричества и за каждый перерасход вводятся ещё большие ограничения. Рацион питания становится всё более скудным и однообразным. Зато количество замков и запоров в доме растёт. Запирать своих домочадцев изнутри и снаружи – распространённая воспитательная  мера, которой  Максим пользуется всякий раз, когда  хочет преподать урок дисциплины «нарушителям» или тем, кто не желает подчиняться его воле.

I-3. ЭГО-программа ЭИИ, Достоевского как накопление этических преимуществ и создание высоконравственных форм тотального умиротворения.

ЭГО-программа ЭИИ, Достоевскогоэволюционнаядельта-квадроваяпозитивная, стратегическая, рассудительная, деклатимная, уступчивая, этика отношений (+БЭ1)аристократически-возвышенная этика нравственного превосходства сводится к максимализации позитива
в этических отношениях.

Эволюционность – стремление сохранить, улучшить и приумножить всё лучшее в этических отношениях (+БЭ) делает Достоевского конформными по отношению к существующему (или навязанному ему) порядку и другим реалиям окружающей его действительности, побуждая находить в них достоинства и преимущества, ссылаться и указывать на них, отстаивать их, охранять, ограждать от распада и деградации, принимать за основу и развивать традиционно и творчески.

ЭГО-программная эволюционная этика нравственных преимуществ (+БЭ1) побуждает ЭИИ этически преобразовывать мир позитивным примером личного самопожертвования и самоотречения в пользу всех обойдённых и угнетённых, нуждающихся в этической защите, в нравственном оправдании, в моральной поддержке и покровительстве. («Иди к униженным, иди к обиженным – там нужен ты!»)

Деклатимность с её интегрирующими свойствами, среди которых и объединение с окружающей средой, и сокращение пространственно-временных отношений, в сочетании с рассудительностью, позитивизмом и стратегией способствует совмещению несовместимых этических приоритетов  путём размывания границ понятий добра и зла  и (вследствие этого) поверхностного сглаживания их антагонистических противоречий для установления благоприятных этических отношений, которые впоследствии можно будет эволюционно развивать и совершенствовать, устремляя их к идеалу, который ЭИИ, Достоевский видит в тотальном умиротворении и примирении всех со всеми посредством сглаживания конфликтов и  ценой взаимных уступок, следуя принципу:  «Худой мир лучше доброй ссоры»,  призывая обиженных к терпению и смирению и показывая личный  пример самоотверженной кротости, подавляя и «проглатывая» нанесённую ему  обиду. 

Этот  «абсорбционный» способ избавления от обиды (сначала проглотить обиду, а потом «забыть» о ней – вывести из памяти, как отработанный материал) удобен для деклатимов и их деклатимной модели  с её интегрирующими и абсорбирующими свойствами, в силу «всеядности» которых обиду можно и нужно принять в себя – «проглотить», как горькое лекарство, или  «съесть», как лимон, а потом выразить совершенно противоположную эмоциональную оценку, сменив её с отрицательной на положительную: «проглотить гадость не поморщившись», – «съесть лимон  с улыбкой», демонстрируя  обидчикам своё моральное превосходство, как того требует деклатимная, иерархическая этика высоконравственных отношений – ЭГО-программный аспект ЭИИ, Достоевского (+БЭ1), – амбициозная и субъективно-идеалистическая этика нравственных преимуществ, позволяющая ЭИИ, Достоевскому завоёвывать моральное превосходство  и из последних становиться первым  в своём собственным воображении и в созданной в нём мнимой, воображаемой реальности, которой Достоевский творчески (по творческому своему аспекту альтернативной интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ2) подменяет реальную действительность, защищаясь и отгораживаясь от неё  воображаемой – мнимо-реальной – действительностью, выдавая желаемое за действительное всякий раз, когда ему это удобно и выгодно,  используя для этого свойственную деклатимам самоуверенность, самовнушение и глубочайшую убеждённость в своей правоте.

Ввиду присущей ему нерешительности, замещаемой рассудительностью, и в силу  вытесненного на слабый уровень СУПЕРЭГО, на позицию ТНС (точки наименьшего сопротивления) проблематичного (для ЭИИ, Достоевского) аспекта деклатимной  волевой сенсорики (-ЧС4), противоборствующей своим волевым подавлением с его ЭГО-программой, –  идеалистически возвышенной этикой  отношений (+БЭ1), ЭИИ, Достоевский является принципиальным противником всякого рода насилия и насильственного произвола. Поэтому лучшее, что он может предложить обиженному человеку (в том числе и себе), – это смириться с обидой и с пережитым  унижением,  отказаться от мести, предоставив её Высшим Силам; поверить в неизбежность наказания обидчика Провидением, а поверив в это, отпустить обиду от себя, – отбросить, сказать: «Улетай, обида!», послать её куда подальше в своём воображении (можно вместе с обидчиком), и она улетит. После чего, в соответствии с миротворческим заповедями  идеалистически-возвышенной ЭГО-программной этики отношений ЭИИ, Достоевского (+БЭ1),  обидчика следует простить, как бы тяжела его вина ни была, убеждая себя, что наказание свыше его не минует. После того, как все эти ритуалы примирения с обидой и обидчиком завершены, можно облегчённо вздохнуть и почувствовать себя успокоенным и освобождённым от тяжёлого «инородного» груза в виде угрызений совести за несовершённую месть, которая до этого не давала покоя ни днём, ни ночью, заставляя терзаться обидой и болью за перенесённые страдания и унижения.

После того, как инцидент с обидой, благодаря способности  к самовнушению (свойственной всем деклатимам, в том числе и ЭИИ, Достоевскому),  будет считаться исчерпанным, можно будет вернуть себе спокойствие, состояние умиротворения и хорошее настроение: тучи над головой рассеются, всё вокруг заиграет яркими красками  (благодаря присущему ЭИИ, Достоевскому позитивизму), жизнь снова станет приятной, и волноваться уже будет не о чем. По крайней мере, до следующей обиды, от которой миролюбивый и уступчивый перестраховщик (предусмотрительный - рационал - объективист)-ЭИИ, Достоевский  постарается себя оградить. А для этого он попытается примириться с реальным (или потенциальным) обидчиком, будет с ним приветлив и дружелюбен, всем своим видом показывая, что обиду ему он уже давно простил, подавая своё прощение как аванс будущих доброжелательных отношений,  рассматривая её как гарантию ответного миролюбия, считая, (в ослеплении собственным – деклатимно-этическим – идеализмом), что за его уступку ему будут платить встречной уступкой, а за добро – добром.

Если обидчик снова начнёт унижать ЭИИ, Достоевского и высмеивать его готовность выслуживаться перед  ним, указывая на его беспринципное отношение к обиде и на отсутствие самоуважения и чувства собственного достоинства, Достоевский посмеётся вместе с ним, превращая его издевательства в шутку. Со свойственной деклатимам способностью менять оценку происходящему с отрицательной на положительную и наоборот, что позволяет им оценивать зло, как добро и менять добро и зло местами, Достоевский проигнорирует негативную точку зрения обидчика, поскольку объективное своё унижение, в своей собственной субъективной оценке он представит возвышением: «Я выше его насмешек и горжусь этим!» – скажет себе ЭИИ, Достоевский, усматривая своё моральное превосходство в том, что он не усугубляет свою вражду с обидчиком, а наоборот, – подчиняясь его террору, беспрекословно признаёт его власть над собой, а, значит, и выбирает самый бесконфликтный способ поведения, тем самым склоняя его к миру. А поскольку мир всегда лучше вражды, соответственно, и миротворец-Достоевский нравственно выше и достойнее своего обидчика. Из чего следует, что и все унижения со стороны обидчика, унижают теперь самого обидчика и возвышают миротворца-ЭИИ, Достоевского, прибавляя ему бонусы за переносимые страдания, – его и так пинают, и этак, а он ползает перед своим обидчиком и целует ему руки, умоляя его не бить. Но при этом убеждённо считает себя нравственно выше и достойнее его, потому что таким образом склоняет его к миру. Если разозлённый его угодничеством обидчик снова проявит агрессивность, ЭИИ, Достоевский, признавая за противником силовое превосходство и пасуя перед ним,  склоняется к ещё большим уступкам, готовясь  подставить и другую щёку для удара. «Худой мир лучше доброй ссоры» – убеждает он себя и других, навязывая всем вокруг своё мнимое примиренчество и не замечая за ним реального попустительства злу.  Игнорируя объективные противоречия и антагонизмы,  миротворец-ЭИИ, Достоевский  с фанатичной убеждённостью в своей правоте проявляет исключительное упрямство в стремлении примирить непримиримое, пытаясь личным примером и личными уступками доказать то, что испокон веков было и в теории, и на практике многократно опровергнуто другими. 

I-4. Борьба за нравственные преимущества любой ценой. Программа тотального умиротворения и кодекс «высоконравственного  человека» СУБЪЕКТИВНОГО ИДЕАЛИСТА, ЭИИ, Достоевского.
 
Субъективный идеализм ЭИИ, Достоевского представляет собой сочетание субъективной деклатимной самоуверенности, – самовнушения по признаку деклатимности – и алогичного, интуитивного инфантилизма, который по совокупности признаков этики, интуиции, деклатимности и рассудительности, часто проявляется в наивной и восторженной – инфантилизирующей – субъективно-деклатимной идеалистической позиции, ставящей качество объекта (или объективной реальности) в зависимость от личной установки: «Подумай о реальности хорошо, и она станет такой, какой ты хочешь её видеть!» («Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу».)

По мнению субъективного идеалиста ЭИИ, Достоевского принимать желаемое за действительное можно и нужно: «Надо верить в мечту, приближая (пусть даже только в желаниях) реальный мир к воображаемому, тогда мечта станет реальностью». Если действительность разочарует, если произойдёт «осечка», и желаемое не совпадёт с действительным, – тоже не беда: в другой раз получится. Главное – знать, что этот мир можно изменить к лучшему (личной волей, личным желанием, личным мнением). Если ты способен думать о нём, лучше, чем он есть, ты сможет открыть в нём скрытые резервы – открыть в себе или в других скрытые потенциальные возможности, способные привести к реальным улучшениям.

В свете таких идеалистических убеждений становится возможной программа подавления конфликтов, основанная на этических преимуществах деклатимной этики отношений – этики «высоких отношений» ЭИИ, Достоевского и связанным с ней кодексом «высоконравственного человека»  – набором защитных мер, продиктованных необходимостью выживания и инстинктом самосохранения:

1.      Высоконравственный человек незлобив, умён и легко прощает мелкие обиды, а потому легко уживается с другими, подлаживаясь под общее настроение и мнение.
2.      Высоконравственный человек не раздражается по пустякам, не скандалит почём зря (аспект этики эмоций здесь выступает как антипод и антагонист этики отношений), а потому и не наживает себе врагов.
3.      Высоконравственный человек  не помнит обид, не держит зла, не скрывает своих добрых намерений – он открыт для добра и платит за зло добром, что особенно привлекает к нему окружающих.
4.      Высоконравственный человек открыто доброжелателен, демонстративно дружелюбен, предупредительно услужлив и любезен, легко и быстро располагает к себе людей и заводит новых друзей.
5.      Высоконравственный человек из любой сложной этической ситуации старается выйти с максимальным моральным преимуществом, подавив раздражение, победив собственную агрессию, одержав моральную победу над собой и своими негативными эмоциями, загладив конфликт, примирив себя со своим противником, погасив очаг напряжения.
6.      Высоконравственный человек ищет (и находит) альтернативные пути к примирению в любой сложной этической ситуации, избавляя себя от необходимости наживать врагов, мстить им за обиду и преумножать зло в этом мире.
7.      Высоконравственный человек должен при всех условиях придерживаться позиции «мир любой ценой», чтобы при необходимости
·        свести повод для конфликта к минимуму,
·        большую обиду – к мелкой, 
·        а мелкую обиду простить и забыть – аннулировать.

Главное – не доводить отношения до конфликта, конфликт – до драки, драку – для повода к мести.

А для этого требуется:
·        не наживать врагов;
·        не раздражать потенциальных мстителей;
·        быть кротким, скромным, смирным;
·        почаще говорить о своей скромности и смирении,
·        демонстрировать уступчивость и покорность;
·        при необходимости можно прикинуться больным, слабым беспомощным. (Кто знает, какой ты на самом деле? Главное, — за кого ты себя выдаёшь, кем представляешь.)

Вследствие этого, позиция высоконравственного человека в ракурсе аспекта этики нравственных преимуществ ЭИИ, Достоевского (+БЭ1) сводится к лозунгам: «Я – безобидный!», «Я не представляю опасности ни для кого!»,  «Меня не нужно бояться, преследовать, терроризировать, притеснять: я никому не причиняю вреда!», «Я – добрый и незлобивый!», «У меня много друзей. И никогда не бывает врагов. Я не умею их наживать!». «Со мной невозможно конфликтовать, потому что я этого не хочу! Я – за мир во всём мире!», посредством которых и реализуется  идея всемерного умиротворения ситуации всевозможными средствами с целью предотвращения конфликта любым способом.

Конфликт интересов при этом демонстративно нивелируется (сводится к нулю), границы этических и логических различий и противоречий, демонстративно стираются, понятия добра и зла становятся размытыми, обтекаемыми, плавно перетекают одно в другое и даже меняются местами, названиями и смыслами, препятствия к пониманию становятся мнимыми (или мнимо-реальными), разногласия  исчезают, уступая место осознанию общности целей и приоритетов, о которых почаще рекомендуется напоминать: «Вот видите: мы с вами и думаем, и говорим одинаково. Между нами так много общего! Зачем нам ссориться, если мы можем дружить и жить в мире.».

Реальный конфликт при этом представляется «мнимым» и «вымышленным» – становится «плодом воображения» для одной из сторон («потенциального зачинщика конфликта»). Другая сторона (миротворец-ЭИИ,  Достоевский) – ясно видит и убедительно «доказывает» (всевозможными средствами; преимущественно, – демонстративно доброжелательным и беспредельно уступчивым отношением), что причины для ссоры с таким дружелюбным человеком, как он, нет и быть не может никакой.

Интеллектуальная «игра -позиция» такого высоконравственного человека: «Ты не заставишь меня с тобой поссориться, если я этого не захочу!».

Ролевая, коммуникативная модель-маска – роль шутника –«джокера», готового любую резкость обращать  в шутку, а любую шутку – смягчить или обострить до колкости (при необходимости стереть грань между «игрой» и серьёзным отношением), так что становится непонятно: способен ли «шутник» всерьёз обижаться и обижать, или ему это ни в коей мере не свойственно, и он только разыгрывает роль обиженного, когда хочет привлечь внимание к своим проблемам. В конечном итоге «шутник» двусмысленно намекает (многозначно даёт понять), что его не следует воспринимать всерьёз, обижаться на него и мстить за обиду (равно как и давать повод для обиды и мести).

Двусмысленность и многозначность свойственны  Достоевскому  как инфантильному интуиту-деклатиму-аристократу   и необходимы для возможного самоутверждения в системе, (в иерархии) на доминирующих позициях после того, как он утвердится в ней в качестве «безобидного шутника» и перестаёт казаться опасным для окружающих (потому что его никто уже не воспринимает всерьёз). Тогда и настанет время подумать о повышении правового и социального статуса, чтобы до конца жизни не ходить в «безобидных» и «беспомощных», чтобы его «мелкого» и «уступчивого»  такого не затоптали, как мышь, и не вытеснили насильно в нижние слои иерархии, где отношения могут быть далеко не такими этичными, как ему хотелось бы, и он со своим стремлением  к нравственному превосходству может быть реально уязвим.  

Как бы ни был агрессивен Достоевский на деле, защищая миротворческие программы своей деклатимной («возвышенной», аристократической) этики  отношений он на словах будет утверждать, что в отношениях с ним нет повода для обид и нет повода для мести, поскольку его высоконравственная этическая ЭГО-программа, включающая в себя:
·        минимум агрессии и раздражения,
·        минимум угрозы и опасности,
·        минимум противоречий, недопонимания и конфликта,
 по его (инфантильно-идеалистическому) мнению ограждает его от агрессии со стороны окружающих, ввиду того что:
1.      минимальный конфликтёр безобиден;
2.      минимального конфликтёра никто не обижает, никто не задевает –он слишком мелок для этого;
3.      минимальному конфликтёру никто не мстит – на его «незавидную долю» никто не зарится, на его скромную экологическую нишу никто не претендует.

Задача Достоевского – не наживать врагов и никому не мешать следовать своим стратегическим курсом для достижении для своих целей. А по возможности, – «из добрых побуждений» и «во имя добра» и оказывать посильную помощь этим целеустремлённым людям, даже если намерения у них недобрые, что необходимо и  для того  чтобы сгладить конфликт  и свести к минимуму агрессию и возможное число жертв.
Его позиция:
·        надо быть добрым и безобидным для всех – добрый не наживает врагов;
·        надо быть уступчивым и покорным – покорному человеку не мстят.

«Высоконравственный человек», по глубокому убеждению ЭИИ, Достоевского  не может (и не должен!) отвечать силой на силу, поэтому волевое сопротивление ЭИИ изначально пытается исключить из средств и методов самообороны, поспешно и безоговорочно уступая всем, кто превосходит его силой и агрессивностью. Таких  же уступок он требует и от других (преимущественно, от тех, кто зависит от него или находится под его защитой), проявляя при этом крайнюю, доходящую до деспотизма, настойчивость: может даже побить их, вымогая уступку.  

Если уступки агрессорам обходятся ценой многих потерь, Достоевский (как  недавний вымогатель  этих уступок) устраивает сцены ложного раскаяния, демонстративно сокрушаясь о принесённых жертвах: «Ах, это из-за меня они безвинно пострадали!». И хотя он прекрасно понимает, что без умиротворения ситуации жертв возможно было бы больше, сцену раскаяния он, тем не менее, устраивает
·        и для самооправдания,
·        и для демонстративного признания своей вины,
·        и для умиротворения пострадавших,
·        и для примирения с ними,
·        и для  восстановления своего достойного (а затем и превосходящего) морального и социального статуса в их глазах.

Прикрывая и защищая свои страхи (преимущественно,  по своей проблематичной «болевой» волевой сенсорике (-ЧС4) – по точке наименьшего сопротивления (ТНС), своим мнимым, деклатимным, ЭГО-программным этическим идеализмом (+БЭ1), Достоевский сохраняет не только целостность своего идеалистического мировоззрения, что необходимо ему, как носителю этой ЭГО-программы, но и целостность своей деклатимной модели, а значит, и целостность своей психики, сохраняя при этом все её природные свойства и все психологический свойства своего психотипа и своей деклатимной модели. Именно эта борьба за непоколебимость и целостность своих   ЭГО-программных этических мировоззрений и заставляет ЭИИ, Достоевского так отчаянно и яростно защищаться от разочарований, используя все реальные и мнимые возможности и напрягая до предела все свои силы, не исключая и  жестокие, насильственные меры по отношению к тем, кто его «разочаровывает» своей неуступчивостью или ставит «в неловкое положение» – опасное или унизительное для его нравственного превосходства. ЭГО-программная предусмотрительность и  рассудительность высоконравственной этики отношений ЭИИ, Достоевского (+БЭ1) работают на эту его идеологическую гиперзащиту. Ради этой самозащиты ЭИИ, Достоевский  и изводит других упрёками, заставляет их мучиться угрызениями совести, донимает надуманными претензиями и ложными обвинениями, возводит на них напраслину и  (любыми средствами!) отводит вину от себя (чтобы не расщеплять этими угрызениями свою целостную деклатимную модель и не доводить себя до разрушительных (расщепляющих психику) внутренних противоборств и противоречий. Ради этой идеалистической целостности ЭИИ, Достоевский, в силу  свойственного деклатимам самовнушения, заставляет и себя, и других, принимать желаемое за действительное. Глубокие и очевидные разочарования оказываются для ЭИИ, Достоевского (как для этика-позитивиста-стратега-деклатима) наиболее травматичными.


Крушение иллюзорного мира и его идеалистических надежд ЭИИ, Достоевскому пережить трудно. Без разрушительных для его психики последствий это никогда не проходит. В лучшем случае он станет истериком, скептиком, пессимистом, циником с садистскими наклонностями, для чего и начнёт выпускать порождённых его воображением монстров в окружающую его реальность, постепенно превращаясь в гонимого неотступными страхами истязателя, уничтожающего всё то, что, как ему кажется, может ему навредить, – становится тотальным и непримиримым перестраховщиком, неумолимо сковывающим всех вокруг своими деспотичными запретами и абсурдно-жестокими ограничениями.

II. ЛСИ, Максим – ЭИИ, Достоевский. Отношения в диаде.

II-1. Сближение и ранний этап отношений.

Сближаясь с Достоевским, ЛСИ, Максим видит в нём мягкого, благожелательного человека, располагающего к себе чуткостью, искренностью, отзывчивостью,  готовностью помочь даже малознакомому человеку добрым советом, внимательно выслушав его, уделив ему своё время  и оказав посильную материальную помощь. Увлечение Достоевского благотворительностью поначалу тоже импонирует Максиму, поскольку характеризует его с самых позитивных  этических сторон. Максим пленяется добротой и ангельской внешностью Достоевского, ему   нравится уступчивость Достоевского, его стремление к примиренчеству любой ценой, покорность обстоятельствам и бьющая в глаза покладистость и кротость, что делает Достоевского особенно удобным партнёром для стремящегося к единовластию Максима, – такого и усмирять не надо, он уже сам по себе безропотный и смирный, хотя и некоторую волю к сопротивлению в разумных пределах воспитать в нём всё же не мешает, чтобы не был таким уж  бесхребетным слюнтяем, поскольку это даже опасно для «системы» Максима – для его дома и семьи, постоянно нуждающихся в защите и опоре. Воспитанием волевых качеств Достоевского Максим и займётся, когда тот станет его брачным партнёром. Жестокой муштрой и разнообразными силовыми методами, комбинируя их и экспериментируя по своему гибкому  и манипулятивному аспекту волевой сенсорики (-ЧС2) Максим будет воспитывать в Достоевском стойкость и выносливость в жизненно трудных ситуациях, которые будет сам ему изобретательно моделировать, стремясь стать для него незыблемым и непререкаемым авторитетом, подчинить его своей воле,  вознестись над ним до недостижимых высот и поставить  себя и свои интересы над ним превыше всего.

Стремясь привести свой замысел в исполнение, Максим постарается стать для Достоевского самым преимущественным избранником из всех возможных. Он довольно быстро и определённо, заявит о своих  намерениях связать жизнь с ЭИИ, Достоевским и будет стремиться установить с ним прочные, надёжные и долговременные отношения. Будет шикарно ухаживать, стараясь произвести самое лучшее впечатление и быть вне конкуренции относительно других претендентов на руку его избранницы. И в конечном итоге  ЭИИ, Достоевский, ориентированный на дуализацию  с заботливым сенсориком-ЛСЭ, Штирлицем, оценит старания Максима, предпочтёт его другим и даже поздравит себя с редкой удачей. ЛСИ, Максим покажется девушке-ЭИИ, Достоевскому идеальным кандидатом в мужья:  предупредительно заботливый, умный, практичный,  незаменимый знаток всех  формальностей, умеющий легко и быстро их улаживать. Услужливый, трудолюбивый, постоянно повышающий свою квалификацию специалист, любимый начальством и быстро идущий в гору, но при этом непритязательный, неприхотливый, умеющий ценить то, что имеет. Устроенный в бытовом отношении, домовитый хозяин, мастер на все руки, способный починить любую неисправность и ещё дать много ценных советов на будущее. Надёжный, преданный верный, лояльный доминирующей общественной системе, социально успешный,  добропорядочный гражданин,  умеющий заводить полезные связи и дорожить ими, выдержанный, терпеливый в решении сложных жизненных и бытовых проблем, скромный и сдержанный в общении, к тому же и привлекательный внешне, – всегда аккуратный, подтянутый, элегантный, способный с первой же встречи произвести самое благоприятное впечатление. Наличие этих качеств  способствует  быстрому сближению ЛСИ, Максима по позитивному и стратегическому аспекту деклатимной  этики отношений –  ролевому и  социально нормативному  в  структуре его психотипа (+БЭ3) и  ЭГО-программному аспекту в модели ЭИИ, Достоевского (+БЭ1), объединяя и связывая их обоих общими целями и приоритетами, из которых добропорядочность  и  верность  семейным обязательствам и отношениям ценится превыше всего.

Доброжелательный в общении Максим быстро располагает к себе Достоевского, который, в соответствии  с его ролевой, социально нормативной иерархической логикой соотношений,  логикой систем (+БЛ3),  отвечает ему искренним уважением и признанием его мнения и авторитета во всех первоначально обсуждаемых ими  вопросах, что, конечно же импонирует Максиму, удовлетворённому быстрыми темпами развития их отношений, что он прежде всего ставит в заслугу себе, радуясь своей проницательности и находя свой выбор успешным, а потому стремится поскорее закрепить отношения соответствующими формальностями и преобразовать их удобным для себя способом, организовать семью как систему – «ячейку общества», и возглавить её как общественную иерархию, подчинив собственному руководству и  единовластию всех её членов, и прежде всего, –   ЭИИ, Достоевского, который, по замыслу ЛСИ, Максима, должен с первых же дней стать образцом покорности и послушания, – а иначе, какой пример он будет подавать остальным членам семьи?  

II-2. Взаимодействие двух АРИСТОКРАТОВ – РЕШИТЕЛЬНОГО-УПРЯМОГО-СУБЪЕКТИВИСТА-ЛСИ, Максима, и РАССУЖДАЮЩЕГО-УСТУПЧИВОГО-ОБЪЕКТИВИСТА-ЭИИ, Достоевского. Взаимный запрос на суггестию и взаимная неудовлетворённость получаемой информацией.

Но именно в этом плане Достоевский и разочаровывает Максима с первых же дней их совместной жизни: его покорности и послушания хватает на несколько часов, максимум – на первый, второй день свадебных банкетов. Потом начинается борьба за ранговое превосходство, которое дельта-аристократ-ЭИИ, Достоевский оспаривает у бета-аристократа-ЛСИ, Максима по своей нормативной логике соотношений (+БЛ3). Накапливая по ЭГО-программной этике отношений (+БЭ1) мнимые моральные преимущества самыми первыми своими уступками и ожидая, что амбициозный Максим встречными уступками «сравняет счёт» (а там пойдёт и на запредельные уступки, втягиваясь в навязываемую Достоевским игру «в поддавки»),  Достоевский не получая ожидаемых ответных уступок от упрямого, желающего с первых же дней утвердить своё ранговое превосходство Максима, и видя, что «взять реванш» (отвоевать свои уступки назад) ему не удаётся,  демонстративно замыкается в себе, прерывает общение с Максимом и обиженно отмалчивается, стараясь этим вызывать у него чувство вины за его несговорчивость и нежелание платить уступками за уступки –  «добром за добро». Этим  молчаливым (пока ещё) упрёком, Достоевский старается показать Максиму, что он выше обид, и пытается  таким (опосредованным) способом утвердить над ним своё доминирование (+БЛ3),  навязывая ЛСИ, Максиму своё мнимое, – понятное только дельта-квадралам, с их дельта-квадровой этикой нравственных преимуществ (+БЭ), моральное превосходство.

Бета-квадрал Максим этих намёков ЭИИ, Достоевского не понимает, – усматривает в них  только глупый и упрямый протест его воле и его решениям. Морального превосходства Достоевского в интересах собственного рангового возвышения  Максим не признаёт и  утверждает свою власть и волю методом введения и ужесточения запретов и ограничений, – как того требует от него его бета-квадровый комплекс «шестёрки» – страх утраты ранговых преимуществ с последующим вытеснением в парии. Дабы оградить себя от вытеснения с преимущественных ранговых позиций, ЛСИ, Максим ужесточает меры принуждения Достоевского к покорности. И прежде всего он ограничивает свободу  действий и передвижения Достоевского, оспаривая и сводя к запретам причину каждого его ухода из дома, чем, конечно же уязвляет Достоевского по его дельта-квадровому комплексу «подрезанных крыльев» – страху утраты этических и альтернативных возможностных преимуществ, поскольку  именно альтернативные возможности и использует Достоевский, стараясь по своей творческой интуиции альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ2), мирным путём, в обход конфликтов с упрямым-деклатимом-Максимом, утвердить своё моральное превосходство над ним и  навязать ему в наказание за его несговорчивость чувство вины, которое деклатимы (в том числе и Максим, и Достоевский) переживают крайне болезненно.

Отстаивая свои нравственные  преимущества, Достоевский основной повод для своих частых отлучек из дома находит в благотворительности. Ради этого он  считает возможным и поступиться семейными интересами, отсутствуя по нескольку дней ради дежурства у постели больного сослуживца или дальнего родственника, к которому и  поедет, сорвавшись с места, в другой город, едва только получит тревожные вести, не предупредив заранее о своём отъезде  Максима и заставляя его теряться в догадках по поводу всего происходящего.
И не то, чтобы ЛСИ, Максим был против оказания помощи  нуждающимся в ней людям, – он вполне способен на это, подчиняясь социальным нормативам взаимопомощи по своей  ролевой этике отношений (+БЭ3) – этике нравственного превосходства, что позволяет ему и отличиться по службе самоотверженной поддержкой коллектива в авральных ситуациях, и  совершить подвиг, рискуя жизнью, ради спасения ближнего. Максим охотно примет участие в любом социальном и политическом почине, организованном его дуалом, ЭИЭ, Гамлетом. Окрылённый его призывами и воодушевлённый его благородными порывами, Максим получает необходимую ему информационную подпитку на свою суггестивную этику эмоций (-ЧЭ5), – заряжается его энергией,  обретает цель и смысл жизни.

Достоевский по своей наблюдательной деклатимной этике эмоций (-ЧЭ7) суггестировать Максима не может, призывами к благотворительности не увлекает, тем более что Максим видит в этих его занятиях только коварную уловку, дающую Достоевского удобный  повод в любой момент улизнуть из дома, – выйти из сферы домашнего диктата Максима, пренебрегая его запретами и ограничениями, утверждаясь в нравственном превосходстве над ним и, как следствие, отстаивая свои ранговые преимущества в укор Максиму, уязвляя его по бета-квадровому комплексу «шестёрки» и обостряя в нём чувство вины ввиду отказа заниматься благотворительностью в том объёме, в каком это требует и успевает сделать Достоевский. А оказавшись «отстающим» в благих делах и намерениях, Максим либо попадает в очередной «лохотрон» навязанный ему Достоевским по его ЭГО-программному аспекту преимущественной этики отношений (+БЭ1), пытаясь сравняться с ним добрыми делами и этим (опосредованно) восстановить свой ранговый статус через антагонистичную ему систему дельта-квадровых приоритетов. Либо изначально борется за своё  ранговое превосходство, удерживая его силовыми методами и  игнорируя этическую оценку Достоевского, которая для  Максима никогда не бывает справедливой, ввиду стремления Достоевского установить над ним этическое превосходство любыми средствами. Подавленный этико-интуитивным диктатом Достоевского и резким смещением семейных приоритетов, склоняющих их отношения в пользу дельта-квадровых преимуществ и интересов, Максим становится замкнутым и скрытным, что тут же подмечается Достоевским и тревожит его как  инфантильного (рассуждающего) интуита, видящего в этой скрытности Максима для себя угрозу.

В квадрах рассуждающих (альфа и дельта) не принято утаивать важную информацию  от партнёра – это считается здесь недопустимым нарушением партнёрской этики. Спросить человека: «О чём ты думаешь?» – здесь считается допустимым на любой дистанции отношений. Даже мыслями малознакомого человека можно поинтересоваться. В квадрах решительных проникать в мысли другого человека можно только  с санкции прокурора, да и то не всегда. В частной жизни это считается недопустимым даже в супружеских отношениях, поэтому и секреты выведываются исподволь, провокационными домыслами и инсинуациями – по принципу: «Докажи, что это не так!», и через провоцирующие подначки заставить человека оправдываться, рассчитывая, что в запальчивости он проговорится, разоткровенничается и выдаст нужную информацию. Максим часто пользуется этим приёмом, стараясь удерживать личную жизнь, связи и дружеские отношения Достоевского под своим контролем, провоцируя его вздорными инсинуациями  на откровенность и заставляя по любому поводу оправдываться.  

Попытки Достоевского вывести Максима на откровенный разговор бывают, как правило, безуспешными и приводят к совершенно противоположному и непредвиденному  результату. Максим будет возмущён любой явной попыткой вызвать его на откровенность, видя в ней самовольное и грубое  нарушение установленной им ранговой субординации, а потому и допрашивать себя (а тем более, лезть в душу и мысли!) Достоевскому не позволяет. Сам факт того, что партнёр этого не понимает, приводит Максима в бешенство, заставляя ужесточать дисциплинарные меры.  

Предварительных заявок Достоевского на серьёзные и откровенные разговоры Максим тоже не принимает.  Стоит только ему сказать: «Мы должны с тобой серьёзно поговорить!» или: «У нас с тобой будет серьёзный разговор...», как Максим, сжав кулаки,  тут же взрывает ненавистью, направляя её на Достоевского таким мощным потоком, что того просто сносит им, как ураганом. Причины этой внезапной вспыльчивости Максима Достоевский не понимает, но начинает бояться её из-за жестокой волевой и эмоциональной атаки, которая уязвляет Достоевского и по ТНС – по точке наименьшего сопротивления, болевому аспекту волевой сенсорики (-ЧС4), повергая в панику и слабость, и по дельта-квадровому комплексу «подрезанных крыльев» как утраты  альтернативной возможности нормализовать отношения в семье и утвердить своё этическое превосходство, представив свои занятия благотворительностью как самый простой и доступный способ сделать мир лучше  и склонить к нему Максима для их общего семейного блага – взаимного уважения, мира и согласия.

Но именно уважения к себе Максим и не усматривает в словах Достоевского:  «Мы должны с тобой серьёзно поговорить!». Как и все решительные, он видит в них  пугающую неизвестностью авторитарность, за которой последует вытеснение Максима в парии, посредством «строго выговора с предупреждением», а иначе (по мнению  Максима) Достоевский не стал бы говорить с ним таким строгим, пугающим неизвестностью, тоном. Как и все решительные, Максим боится неизвестности, которая как раз и составляет основную причину его страхов по болезненному для него аспекту интуиции альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ4) – поди, знай, какую ещё уловку придумал его изобретательный на всякие хитрости партнёр, пользующийся любой альтернативной возможностью выскользнуть из под домашнего контроля ЛСИ, Максима! Кто его знает, какую моральную или физическую помощь он оказывает у постели больного сослуживца, улизнув из дома под предлогом занятий благотворительностью, а о «важном разговоре» предупредил, чтобы высказать своё недовольство поведением Максима, которого и так всякий раз унижает своим мнимым моральным превосходством, спекулируя на своём интуитивном инфантилизме, используя его как универсальное средство утвердить свои альтернативные возможностные преимущества (-ЧИ2) и  навязать свой альтернативный, интуитивно-возможностный диктат, бездумно опровергая им все требования и предложения партнёра, раздражая и доводя его исступления  неоправданно вздорным упрямством. В этой связи Максима особенно шокируют и глубоко возмущают заявления Достоевского: «Я тебе не разрешаю этого делать!»,  которыми Достоевский ограничивает действия Максима чуть ли не на каждом шагу,  требуя к своим «запретам» самого серьёзного отношения, что конечно же вызывает протест и бурное негодование Максима. В квадрах решительных (бета и гамма), где особенно ценится сила, а статус «защитника общества» является главенствующим и наиболее приоритетным,  не принято уступать младшим и слабым. Тогда как в квадрах рассуждающих (альфа и дельта), принято в первую очередь отстаивать интересы слабых и беззащитных. И дельта-квадрал Достоевский, считая себя «слабым и беззащитным», настаивает именно на этих своих привилегиях, в инфантильной заносчивости полагая, что они дают ему право оспаривать чьи-то решения и поступки.  

Не желая становиться рабом инфантильных прихотей Достоевского Максим  ужесточает по отношению к нему дисциплинарные меры, воздействуя мучительными для Достоевского как для рассуждающего-объективиста волевыми и эмоциональными атаками, поскольку в квадрах рассуждающих  (альфа и дельта) волевые атаки считаются противоправными,  крайне нежелательными мерами воздействия на окружающих (ввиду вытесненного из числа квадровых ценностей аспекта волевой сенсорики), а в квадрах объективистов (гамма и дельта) неприемлемыми считаются эмоциональные атаки из-за подавляемого здесь аспекта этики эмоций.  Таким образом, ужесточение Максимом дисциплинарных мер для поддержания своих ранговых преимуществ (следствие доминирование в бета-квадре аспектов волевой сенсорики и иерархической логики соотношений, насаждаемых  посредством этики эмоций), приводит к обострению квадровых антагонизмов в диаде, что сопровождается взаимными обидами партнёров, скандалами  и ужесточением контроля со стороны Максима, которому теперь ещё в большей степени досаждает лукавый инфантилизм Достоевского, упорно разыгрывающего роль «непослушного дитяти» и утверждающего свои права на неприемлемое Максимом вольнодумство, представленное теперь в форме «детских капризов».

Игривое свободомыслие ЭИИ, Достоевского побуждает Максим взять под контроль его личную переписку. В отсутствие ЭИИ, Достоевского он проводит тотальный обыск его вещей, находит все, припрятанные им и неучтённые Максимом планшеты и смартфоны,  просматривает его связи в Интернете, читает его личную переписку на дневниках и получает представление о гигантских масштабах его благотворительной деятельности, включающей в себя публикацию петиций в защиту обиженных и угнетённых, бесконечно далёких ему людей,  и сбор средств в помощь им по первому же их призыву, включая и регулярную пересылку денег, выкроенных из семейного бюджета, что, по-видимому, и позволяло Достоевскому чувствовать себя героем и поступать по собственному усмотрению в обход контроля и запретов Максима. 

Сам факт таких скрытых манёвров и происков за его спиной приводит Максима в ужас. Кроме вопиющего нарушения установленных им в доме порядков и очевидного утаивания от его контроля сэкономленных или неучтённых им денежных средств, его приводит в полное недоумение направление действий  партнёра, – субъективист-Максим  не понимает стремления Достоевского отдавать предпочтение чужим проблемам в ущерб интересам своих ближних и своей семьи, поскольку этот, ярко выраженный в квадрах объективистов приоритет, абсолютно противоположен стремлению субъективистов  ставить превыше всего интересы своих близких. «Своя рубашка ближе к телу» – поговорка, распространённая в квадрах субъективистов, не находит признания в квадрах объективистов, отдающих первоочередное предпочтение решению чужих проблем, оставляя нерешёнными проблемы своих ближних.  («Своим помогать не к спеху! Со своими всегда сочтёмся!»). Максима возмущает привычка ЭИИ, Достоевского  сохранять или устанавливать дружеские отношения с врагами семьи или его, Максима, личными недругами и недоброжелателями. Игнорируя недовольство Максима, запрещающего Достоевскому их принимать, Достоевский, словно назло ему, и в присутствии Максима (как бы не замечая его раздражения) и за его спиной, продолжает с ними встречаться, уделять им внимание, выслушивать их жалобы, сочувствовать, сопереживать, поддерживать, подбадривать, оказывать им посильную помощь, поздравлять их с праздниками, быть в курсе их семейных новостей и радостей, как если бы они были самыми близкими друзьями их семьи. Попытки Максима заставить Достоевского прекратить эти издевательские (и противоестественные, по мнению Максима) дружеские отношения, Достоевский встречает презрительными насмешками и упорным отказом подчиниться воле Максима, какими бы карами за ослушание тот ему не грозил. Отстаивая свои моральные и возможностные преимущества, запреты Максима на дружбу Достоевский нарушает легко и демонстративно, прикидываясь непонимающим его претензий требований и, словно, недооценивая или (попросту игнорируя) ту опасность, которой ему это недопонимание и неповиновение грозит. Отвечая беспечным, дурашливым смехом на суровые предостережения ЛСИ, Максима и превращая серьёзные предупреждения  в шутку,  Достоевский напоминает ребёнка, беспечно играющего со спичками на складе боеприпасов, – ему весело, смешно, он зло пошучивает над Максимом, кривляясь и закатывая от смеха глаза, но воли его не подчиняется даже тогда, когда Максим в ярости набрасывается на него с кулаками или залепляет при всех пощёчину, вызывая этим всеобщее возмущение. Отстаивая, вопреки запретам Максима, чужие интересы как первоочередные и наиболее  важные, этик-объективист-Достоевский чувствует себя  героем-мучеником, готовым отстаивать свою позицию, чего бы ему это ни стоило. Осознание собственной правоты придаёт ему сил, по мере того,   как  сознание своей неспособности его переубедить, совершенно обессиливает Максима, заставляя терзаться стыдом и страхом.

Эта диаметрально противоположная система ортогональных квадровых приоритетов, совершенно  непонятна логику-субъективисту-Максиму и заставляет его расценивать  действия Достоевского как предательство их общих семейных, супружеских и лично его (Максима) интересов, уязвляя Максима и по его бета-квадровому комплексу «шестёрки» (его интересы ущемляют, его приоритеты занижают, игнорируя его запреты и понижая тем самым и в ранговых преимуществах), и  по ТНС (-ЧИ4), – и «болевому» аспекту интуиции альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ4), усиливая его страх неизвестности: неизвестно ещё, к каким неприятностям приведёт это «двурушничество» Достоевского, его предпочтение чужих интересов в ущерб интересам Максима, который Максиму приходится «глушить» по своему творческому аспекту волевой сенсорики (-ЧС2), новым ужесточением контроля и запретов (за «предателем»  нужен глаз да глаз!). Эта мера в свою очередь  уязвит ЭИИ, Достоевского по его ТНС – болевому аспекту волевой сенсорики (-ЧС4) и дельта-квадровому комплексу «подрезанных крыльев», вызванному страхом новых ограничений его прав и утратой новых возможностных преимуществ. Чтобы компенсировать эту утрату,  Достоевскому приходится ещё более изобретательно ускользать из-под контроля Максима, усиливая активность по своему гибкому и манипулятивному  творческому аспекту  интуиции альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ2).

II-3. Противоборство АГРЕССИВНОГО СЕНСОРИКА-ЛСИ, Максима и ИНФАНТИЛЬНОГО ИНТУИТА-ЭИИ, Достоевского по сенсорным и интуитивным аспектам.

Будучи подсознательно ориентирован на дуализацию с ЭГО-программным деловым логиком, ЛСЭ, Штирлицем (+ЧЛ1), Достоевский никакой логики  в действиях Максима, не усматривает, – поскольку они (как кажется Достоевскому) ведут только к обострению конфликтов и разрушению их семейных отношений. Видя, что за добро Максим платит злом, за уступчивость – упрямством, грубостью, жестокостью, запретами, ограничением прав и свобод,  Достоевский начинает саботировать распоряжения Максима, обращая их в шутку, используя этот метод по своей инфантильной логике действий (-ЧЛ5) как удобный ему способ разрешить возникающие противоречия мирным путём. Он высмеивает  строгие предупреждения Максима, натянуто хихикает, заводится от собственного смеха и уже откровенно хохочет над предостережениями Максима,  прикидываясь непонимающим (что отчасти соответствует истине, поскольку Достоевский их действительно не понимает и не видит в них смысла).

Разыгрывая из себя инфантильного простачка, игнорирующего опасность обострения отношений, Достоевский предполагает отвлечь Максима смехом, развеселить, умиротворить его и этим избежать разногласий, – смех, он же всех сближает! Но все эти наигранные манипуляции настроением Максима приводят к противоположному результату: Максим стыдится дурашливости Достоевского, который, по мнению Максима, этим самостоятельно низводит себя до положения шута – опускается  в парии, в дураки и простаки, что совершенно недопустимо с позиций бета-квадрового комплекса «шестёрки». Таким поведением Достоевский ужасает Максима, вгоняет в шок, в ступор, вызывает непонимание и недоумение, но одновременно и пользуется этим шоком и произведённым им эффектом неожиданности, чтобы и дальше дурачиться и своевольничать, отвечая на все вопросы и претензии Максима смехом. Альтернативные возможностные преимущества (-ЧИ2) для Достоевского важнее ранговых приоритетов (+БЛ3), поэтому и сглаживающую конфликты возможность обращать возникшее непонимание в шутку он предпочтёт скандалам, вызванным прямым оспариванием ранговых преимуществ.

Возможность поступать, как ему вздумается, даже если для этого надо прикидываться дурачком, кажется Достоевскому удобным способом  выходить из-под контроля Максима мирным путём.  (Над дураком какой же контроль? А начнёшь его контролировать, сам забредёшь в дебри глупости и безумства.). Но и эти возможностные манипуляции творчески изобретательного на всякие экстравагантные выходки ЭИИ, Достоевского  Максим воспринимает в штыки. Желая оградить себя от его притворных  уловок и разобраться в нарастающих, как снежный ком,  противоречиях, разрушающих их совместную жизнь, он не позволяет Достоевскому подменять серьёзные отношения шуточными, реальное положение вещей – надуманным, мнимым.

Максима в принципе раздражает  и вызывает глубокое отвращение дельта-квадровый  инфантилизм рассуждающего-интуита ЭИИ, Достоевского,  он устаёт от его наивного (и часто наигранного) простодушия, от его наигранной доверчивости, наигранной дурашливости. В свете всех этих качеств Достоевский не кажется ему надёжным партнёром, а тянуть его вместе со всем его довеском «нерастраченной детской ребячливости», которую ЭИИ использует как необходимую ему защиту (и ограду) от реалий окружающей его жестокой действительности, Максим тоже не считает нужным. Точнее, он не видит свою миссию в том, чтобы растрачивать свои  силы на всё более разрастающийся инфантилизм Достоевского, противоречащий  здравым, реалистическим  убеждениям Максима, и охватывающий всё большие сферы их общего взаимодействия, а потому всё более неприемлемый и обременительный.

Максим не видит смысла в том, чтобы в ущерб семейным интересам, поступаться своими убеждениями и подпитывать иллюзии Достоевского. Сама мысль, что ему всю жизнь придётся работать на «розовые очки» Достоевского, чтобы он и дальше принимал желаемое за действительного, Максиму претит, поскольку слишком противоречит его собственным приоритетам и беспощадно-суровым бета-квадровым ценностям, которые он будет защищать, как последний рубеж, считая их наиболее разумными и жизнестойкими. Но видя, как отчаянно Достоевский  борется за свои иллюзии и использует любую возможность, чтобы оградить себя от разочарований, Максим в качестве пробной меры – по своему уступчивому манипулятивному ментальному блоку – давая послабление по творческой аспекту волевой сенсорики и своей нормативно-ролевой этике отношений (+БЭ3),  может пойти на некоторые уступки завышенным этическим нормам Достоевского, которые  тут же становятся точкой отсчёта для новой, ещё более претенциозной системы его требований и являются своего рода защитой от реалий окружающего его мира и подстраховкой от возможных разочарований перестраховщика-ЭИИ, Достоевского, убеждённого в том, что с заявленных им возвышенных отношений его уже не сбросят оземь: слишком рискованно так его разочаровывать, – проще укрепить выстроенные в мечтах Достоевского воздушные замки, подкрепляя его иллюзии реальными делами.  Опасаясь, что этот самообман заведёт их обоих в тупик,  Максим тут же отыгрывает свои уступки назад,  стараясь жёстким обращением умерить иллюзии Достоевского и заземлить их трезвой оценкой действительности, прекрасно понимая, что уступая Достоевскому, он всю жизнь будет потакать его спекулятивному инфантилизму, а закончится всё это реальных крушением его (Максима) жизненных  планов, – то есть всем тем, к чему действительно имело смысл приложить силы и потратить время и возможности. 

Жёсткие меры Максима Достоевский принимает в штыки, обостряя конфликт встречными эмоциональными атаками и используя их как крайнее средство достижения желаемого. Если и это не помогает, Достоевский будет добиваться желаемого вымогательством уступок, шантажируя угрозой применения к себе крайних мер, – начнёт «погибать» у него на глазах. Замкнётся в себе, пугая всех окружающих собственной отрешённостью и кажущимся равнодушием к своему отчаянию, или станет компрометировать Максима другими способами, разрушая всё то, что ещё недавно составляло смысл и ценность его жизни. Главное, – чтобы все видели и осуждали Максима за его жестокость и за доведение Достоевского до отчаяния и самоубийства, а это, между прочим, – уголовно наказуемое преступление!

Вот и придётся Максиму снова понянчиться с Достоевским, – поводить его по врачам, взять над ним опеку, ублажать, угождать, исполнять все его желания и капризы, а чуть замешкается, – пожалеет: опасная склянка у того под рукой. И опять приходится Максиму отступать от честолюбивых устремлений и от давно вынашиваемых  планов продвижения по службе.  Он теперь работает сиделкой и утешителем для Достоевского. Оказавшись в тупике, Максим и сам в приступе отчаяния  начинает подумывать о крайне жестоких  мерах собственного выхода из создавшегося положения. Но только Достоевского, уверенного в собственной  беспредельной доброте и отзывчивости, это не проймёт. Разве он, Достоевский, при  всём его добросердечии, способен причинить кому-либо вред, а тем более довести до отчаяния и самоубийства? Достоевский в жизни этому не поверит! До инфаркта нескончаемыми упрёками и нытьём он ещё может довести своего конфликтёра, СЛЭ, Жукова – такие факты имели место, а с Максимом Достоевский всего лишь быстро меняет настроение на противоположное (по наблюдательной -ЧЭ7 ), – делает вид, что воспринимает его отчаяние как шутку и обращает его в игру (обычный его приём по творческой альтернативной интуиции потенциальных возможностей -ЧИ2).  Отвечая на зловещие предупреждения Максима весёлым, заливистым смехом, утверждая в деклатимной самоуверенности преимущества своей альтернативной интуиции потенциальных возможностей, Достоевский уязвляет Максима по его ТНС – болевой интуиции потенциальных возможностей (– ЧИ4), демонстрируя самим фактом этого сиюминутного превосходства, защищённость от всех внешних невзгод своим  «убеждённым» инфантилизмом, нарочитой «слепотой» и дурашливостью, как непрошибаемой, огнеупорной бронёй, показывает, как он удобно устроился в этой скорлупе, живёт в ней  и видит только её внутреннее, идеалистическое изображение внешнего мира, упрямо настаивая на его объективности. Максима шокирует эта наглость Достоевского, опровергающего своим поведением очевидные вещи, но и разбить эту его защитную скорлупу Максиму не удаётся, – в плане отстаивания своих убеждений Достоевский даже для Максима оказывается «крепким орешком».  И что тут остаётся Максиму, кроме как признать себя бессильным перед глупостью Достоевского? А с дурака какой спрос? Проще прятать его от всех, чтобы не позорить себя такой малопочтенной семейной связью. Но и следить за ним, конечно, приходится строго, чтобы его глупость не укоренилась в семье, как норма общения с окружающим миром.

Вскоре Максим начинает стесняться неуместной дурашливости Достоевского настолько, что предпочитает вообще не появляться с ним на людях, ссылаясь на его плохое самочувствие, что тоже бывает недалеко от истины: не получая достаточной информационной  поддержки  по своему активационному  аспекту сенсорики ощущений (-БС6), будучи лишён многих удовольствий ввиду ограничений, введённых  агрессивным (решительным) сенсориком- ЛСИ, Максимом, не желающим поощрять его склонность к изнеженности и инфантилизму, Достоевский, ориентированный на дуализацию с заботливым (рассуждающим) сенсориком- ЛСЭ, Штирлицем, чувствуя себя обделённым его заботой и вниманием, становится истеричным и мнительным   ипохондриком, исполненным самых мрачных предчувствий и страхов.

II-4. Мнимый идеализм ЭИИ, Достоевского.

Если разбить иллюзорную «скорлупу» Достоевского, из неё такие монстры и демоны полезут, что куда там! Все  самые  архаичные страхи и ужасы волевой сенсорики деклатимной модели (-ЧС) – «точки наименьшего сопротивления» (ТНС) Достоевского – его «болевой» мобилизационной психической функции (ПФ4) и болевому аспекту волевой сенсорики – извечной его «зоны страха» и ЭГО-программной волевой сенсорики конфликтёра ЭИИ, Достоевского, – СЛЭ, Жукова (-ЧС1), выползут из самых тёмных глубин его подсознания и затопят своей чернотой всё вокруг, обращая свет в тьму, предвещая крушение мира.   
От этих страхов и ужасов, – от этой демонически страшной, беспощадной  и тёмной силы (-ЧС), подавляющей его ЭГО-программную идеалистически возвышенную этику отношений (+БЭ1), по сути и защищает себя тотальным идеалистическим субъективизмом ЭГО-программный объективист-Достоевский.

Уровень СУПЕРЭГО у ЭИИ, Достоевского, – субъективистский и состоит из субъективистских аспектов: из деклатимной логики соотношений (+БЛ3) и деклатимной волевой сенсорики (-ЧС4) – ЭГО-программных  аспектов деклатммов-субъективистов ЛСИ, Максима (+БЛ1) и СЛЭ, Жукова (-ЧС1).

Прикрывая и защищая свои страхи по ТНС ЭГО-программным этическим идеализмом (+БЭ1), Достоевский сохраняет не только целостность своего мировоззрения, что необходимо ему, как носителю этой ЭГО-программы, но и целостность своей деклатимной модели, а значит, и целостность своей психики, сохраняя при этом все её природные свойства и все психологические свойства своего психотипа и своей деклатимной модели. Именно эта ответственность перед своей психикой и ЭГО-программным этическим мировоззрением и заставляет Достоевского так отчаянно и яростно защищаться от разочарований, напрягая до предела все свои силы, не исключая для себя и  насильственные, жестокие меры по отношению к тем, кто его разочаровывает. Его ЭГО-программная предусмотрительность, рассудительность и объективизм работают на эту его идеологическую гипер-защиту. Ради этой самозащиты Достоевский  и терзает других упрёками, заставляя их мучиться угрызениями совести, изводит их надуманными претензиями и ложными обвинениями, возводя на них напраслину, и  (любыми средствами!) отводит вину от себя (чтобы не расщеплять угрызениями совести свою целостную деклатимную модель и не доводить себя до расщепления своей психики – до шизофрении). Ради этой идеалистической целостности ЭИИ, Достоевский, в силу  свойственного деклатимам самовнушения, заставляет и себя, и других, принимать желаемое за действительное. Глубокие и очевидные разочарования для Достоевского как для этика-позитивиста-стратега-деклатима оказываются наиболее сокрушительными и разрушительными для его психики.

II-5. Взаимодействие БЕСПЕЧНОГО РАЦИОНАЛА (ЭНТУЗИАСТА)-ЛСИ, Максима и  ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОГО РАЦИОНАЛА (ПЕРЕСТРАХОВЩИКА)-ЭИИ, Достоевского

Спекулируя на своих страхах и слабостях, Достоевский ещё больше обостряет отношения с Максимом. Максима раздражают безволие и расхлябанность Достоевского (-ЧС4), его запустение в делах (-ЧЛ5), неумение и нежелание браться за дело и своевременно принимать  важное решение, стремление подменять принятие важного решения бесконечно долгим отрицанием его необходимости, продолжительным его обсуждением с позиций самых надуманных поводов, условий и отговорок. Максима раздражают надуманные, доходящие до абсурда беспричинные страхи ЭИИ, Достоевского, которыми тот встречает каждое кардинальное решение Максима, требующее новых затрат и  усилий; раздражают  пугающие, пессимистические прогнозы, которые тут же делает Достоевский, уговаривая Максима на время отказаться от намеченных планов, охлаждая  его энтузиазм по активационному аспекту интуиции времени (+БИ6), препятствуя его карьерному росту  и нагоняя на проблематичную интуицию потенциальных возможностей Максима (-ЧИ4) новые страхи, которые теперь уже связаны с опасением отстать в  продвижении по службе (что для Максима немыслимо), а то и вовсе работу потерять – «выпасть из системы» и остаться  без места и без средств к существованию, да ещё с самыми худшими рекомендациями, лишающими его возможности устроиться на приличную работу в будущем. Ответ Достоевского: «Ничего, как-нибудь проживём! Найдёшь другую работу!..» – приводит Максима в ярость. Сама перспектива новых поисков, которые могут оказаться чрезвычайно долгими, а то  и безрезультатными, порождает в нём панику и приводит в отчаяние, подавить которое Максим пытается силой (-ЧС2) – волевым сопротивлением этим предполагаемым жизненным неурядицам, предвестником которых он видит Достоевского, катастрофически разрушающего его честолюбивые планы своими неоправданно  мрачными прогнозами. На него, как на вестника дурных вестей, и обрушивает свою ярость Максим, кулаками заставляя его замолчать, поскольку каждое новое слово, предрекающее новые крушения, пробуждают в Максиме новые, парализующие его волю и действия страхи по его ТНС – интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ4).

Под давлением панических прогнозов Достоевского Максим чувствует себя слабым, безвольным, опутанным бесчисленным  множеством «нитей»  мнимых причинно-следственных связей, порождающих всё новые и новые страхи, так что в настоящем и в будущем у него ничего не остаётся, кроме этих мрачных предостережений перестраховщика Достоевского, сковывающих его своими опасениями по рукам и ногам. В результате навязанных Достоевским проволочек, Максим теряет время принятия важных решений, не проявляя должного служебного рвения или нужной инициативы, и разочаровывает этим своё начальство. Упущенные Максимом возможности использует кто-то  другой, оттесняя Максима  вспять по служебной карьере и смещая его «на обочину», – в сторону от всех важнейших событий его карьеры и жизни, от всех самых ярких перспектив и широких дорог, по которым при иных обстоятельствах он мог пройти триумфатором.

Достоевский (как это свойственно рассужающим этикам-объективистам) в бета-квадровых системных отношениях ориентируется слабо. Но главной причиной, по которой он препятствует возвышению Максима  становится дельта-квадровый комплекс «подрезанных крыльев» Достоевского – страх утраты возможностных преимуществ (-ЧИ2), а вслед за ними и ранговых (+БЛ3). Как и Максим, Достоевский перекрывает («обрубает») причину возникающих страхов возможностными и волевыми ограничениями, постепенно расширяя их для большей подстраховки под самыми вздорными и надуманными  предлогами.

Нагромождением новых предостережений  и мрачных предчувствий Достоевский  опосредованно сковывает волю  Максима, уязвляя его по ТНС – по его проблематичной и болевой интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ4), и склоняет его к новым уступкам,  заставляя отказаться от прежних амбициозных планов, что сразу же начинает восприниматься начальством и сослуживцами Максима как его слабость и неверие в свои силы – крайне непопулярное в бета- квадре. Не останавливаясь на достигнутом, Достоевский  начинает склонять Максима к ещё большим уступкам в ущерб продвижению по службе – под разными надуманными предлогами заставляет его отказываться от сверхурочной работы в авральных ситуациях, делая его  положение в системе всё более шатким. Эти перемены тут же подмечается его начальством, выражающим недовольство охлаждением служебного рвения Максима, и  сослуживцами, которые тут же  против Максима  начинают интриговать, подсиживая и вытесняя его из системы всеми возможными методами в соответствии  с бета-квадровым принципом «Падающего толкни!». (А чего его щадить, если кресло под ним всё равно шатается? Пусть становится «кандидатом на выбывание», чтобы кого стоящего вместо него не вытеснили!».).

Оказавшись вытесненным из системы, Максим  чувствует себя потерянным, дезориентированным, лишённым  перспектив и планов на будущее. Ощущение безысходности, вызванное страхами по его болевому аспекту  интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ4),  подавляет активность Максима – расхолаживает его по активационному аспекту интуиции времени (-БИ6).  
На него нападает тоска, порождающая раздражение и ненависть к Достоевскому, как к виновнику всех его жизненных неурядиц. Свою тоску Максиму захочется заглушить алкоголем, либо излить её ненавистью, обрушивая новые взрывы агрессии на Достоевского, обостряя страхи по проблематичному для Достоевского аспекту волевой сенсорики (-ЧС4). Запуганный его ответным диктатом Достоевский начнёт делиться своими страхами с окружающими, жалуясь им на жестокое обращение Максима и собирая из сочувствующих группу моральной и правовой поддержки. Станет запугивать и самого Максима, предрекая ему всё самое худшее и угрожая законными правоохранительными мерами – он и за те свои безобразные поступки будет отвечать, и за другие...

Вечное нытьё и жалобы Достоевского, которыми он настраивает против Максима общественность, вечные страхи и угрозы, которые он будет нагромождать на каждом шагу Максима, перекрывая ему все пути и дороги, вечные моральные укоры и упрёки, которыми он будет навязывать Максиму чувство вины, будут тяжёлой, кошмарной пеленой нависать над Максимом, подавляя его волю и сковывая его  инициативу, создавая ощущение тупика и ввергая в отчаяние и  в депрессию, которая будет усугубляться ещё и отсутствием необходимой Максиму суггестии по аспекту этики эмоций (-ЧЭ5).

Глубокая ненависть к Достоевскому, порождённая накопленными обидами, нарастающим раздражением, постоянным недовольством им и усиливающимся недоверием к нему, как к парализующему его (Максима) химерическими страхами «вредителю» –  «злобному чудищу», сумевшему обратить всё лучшее, что ценил в себе Максим, – его волю, энергию, отвагу и оптимизм, во прах, заставляет Максима искать силы для этого отчаянного противоборства в самом себе – в самых архаичных глубинах и тайниках своей души, – там, где тоже живут «чудовища», готовые вырваться на свободу всякий раз, когда Максиму требуется применить самые крайние и самые жестокие меры самозащиты, – когда ему перекрывают все пути и дороги к тому, ради чего имеет смысл жить.

У Максима возникает желание захватить в железный кулак и поставить в беспредельно унизительное положение этого домашнего деспота-Достоевского, – такого беззащитного с виду, но такого безжалостного в своём стремлении отупить и деморализовать страхами всех и вся. Максиму захочется бесконечно долго удерживать Достоевского в этом плену, подавляя его волю своей агрессией, которая будет разрастаться по мере накопления страхов, вызванных воспоминаниями их прежней тяжёлой жизни, но которую именно он, этот безобидный на вид Достоевский, и наполнил непреходящей тоской и отчаянием. Вот его, ЭИИ, Достоевского как виновника своих бед, ЛСИ, Максим и заставит теперь за всё это расплачивается, а заодно и тех, кто покупаясь на его жалобы и истерики, стоит за него горой. Своих домочадцев как настоящих и будущих защитников Достоевского Максим тоже будет терроризировать жестокостью «впрок», опасаясь, как бы они, объединившись и войдя в силу, не стали терроризировать его самого, оттесняя его с привилегированных позиций и спихивая  в изгои и в парии. Навязанный Достоевским страх возможностных ограничений, уязвляющий Максима по его проблематичной интуиции альтернативных потенциальных возможностей  (-ЧИ4), пробуждает в Максиме самые страшные формы жестокости и коварства,  побуждая его проявлять их с особой осторожностью, гибкостью и изобретательностью (-ЧС2).

II-6. Домашний деспотизм как ранговое самоутверждение склонного к садизму  ЛСИ, Максима

ЛСИ, Максим с глубоко укоренившимися архаичными садистскими инстинктами и заниженным чувством социальной ответственности терроризирует своих домочадцев суровыми дисциплинарными мерами, выдуманными им самим для подавления их воли, – неправомерными ограничениями, вздорными запретами, бессмысленной муштрой (разбудит среди ночи и заставит стоять возле постели раздетыми, пока «милостиво» не позволит им лечь спать), физическими истязаниями, жестокой эмотивной (этической или эмоциональной) игрой, коварно меняя гнев на милость, вымаливая у них прощения после каждой экзекуции, и тут же, получив прощение, возобновляя «наказание» с ещё большей жестокостью, в очередной раз обманывая их доверие. Забитые, затерроризированные  им дети в конечном итоге не смеют поднять на него глаза. И особенно часто это происходит при попустительстве его дельта-интуитивной супруги, призывающей их к уступками и всепрощению, уговаривая их не раздражать  домашнего деспота и обещая, что у него  когда-нибудь обязательно проснётся совесть, – он осознает свою вину и ещё будет просить у них прощения. В какой-то момент дети даже надеются на это, видя как их отец со слезами умиления на глазах после избиений разыгрывает перед ними сцены сочувствиях и покаяния. Но их надежды разрушаются сразу же после того, как Максим, отыграв мазохистскую роль истязаемого угрызениями совести мученика, возвращается к удобному для него  садистскому амплуа «палача-дрессировщика» – «усмирителя непокорных  членов его семьи», в очередной раз напоминая им, кто в доме хозяин и низводя их до положения домашних животных, которые особенно остро чувствуют боль именно после того, как их приласкают.  Максим обожает играть на контрасте. Действуя то «кнутом», то «пряником», используя эффект неожиданности от частой смены то расслабляюще-мягкой, то мучительно-жестокой меры, чередуя эти состояния, испытывая их на зависимых от него подопечных и наблюдая за произведённым эффектом, он  увлекается процессом познания страшного, но чрезвычайно интересного для него мира, подающего новую  информацию на его творческую волевую сенсорику (-ЧС2), открывая в ней всё новые, архаичные глубины, позволяющие ему опуститься на самое дно этой архаики и ощутить себя исследователем обитающих там беспредельно жестоких желаний и побуждений – этаких «монстров», таящихся в архетипических безднах его психотипа и жаждущих крови и развлечений.

Служа этим призракам прошлого и признавая их своими богами (вне зависимости от исповедуемой им официально признанной религии), Максим и приносит им «в жертву» всё самое для него «дорогое» – свою жену, своих детей, ставя под удар свою свободу и семейное благополучие, рискуя в любой момент оказаться на скамье подсудимых. Для того и удерживает их деспотичными методами в подчинении, чтобы незыблемо утвердить своё ранговое превосходство над ними (как к тому побуждает  бета-квадровым комплексом «шестёрки» – страх утраты ранговых преимуществ и вытеснения в парии). Для того и  приглушает  страх неизвестности и неопределённости его положения в будущем по проблематичному для него аспекту интуиции потенциальных возможностей      (-ЧИ4), опасаясь как бы тайна истоков его деспотизма не вышла наружу и не перекрыла возможность и дальше служить его мрачным богам. Оказавшись в тюрьме он для них сам становится жертвой и «пищей» для утоления их звериного голода, если рядом не находится подходящей  для его террора добычи.

Вне зависимости от его социального статуса и среды обитания, Максиму удобнее искать для своих «богов» пищу среди беспредельно униженных, угнетённых, беззащитных, безответных и слабых людей, беспредельно  задавленных нежизнеспособными условиями существования. А таких он находит везде и терроризирует их до их полного уничтожения, считая себя при этом «санитаром общества», в соответствии с собственной деклатимной убеждённостью о необходимости тотальной чистки среды обитания, поскольку (опять же, в соответствии с интровертно-эволюционными ценностями деклатимной модели) только здоровая среда может перевоспитать человека, поэтому и начинать процесс очищения человека от всякой мерзости Максим предпочитает с окружающего его общества, к которому относятся и окружающие его люди, и сослуживцы – работники его системы, и работники сферы обслуживания, к которым Максим, исходя из своих служебных или потребительских прав, бывает чрезвычайно строг и придирчив, и, конечно же, его домочадцы, на которых его усилия и направляются в первую очередь. И каждому из представителей этих категорий Максим находит достойную меру наказания для «исправления», – на кого-то он пишет жалобы и доносы,  кого-то подсиживает,  кого-то скрыто, кого-то явно терроризирует, но зорко следит за всеми, всех контролирует, никого из поля зрения не выпускает. Об успехах своих рапортует в кругу самых близких ему людей, с удовольствием рассказывая, кого, как и за что он наказал.

Наказать человека склонный к садизму Максим может и ни за что, – просто потому, что представилась возможность кому-то причинить боль, кого-то помучить, отчистить, отсеять, выбросить из окружающей его среды, вытеснить в парии и там уничтожить, как лишний элемент в системе – в соответствии с его бета-квадровым комплексом «шестёрки» и возможностями его деклатимной модели, позволяющей ему «из последних стать первым» и из «низших» возвыситься над остальными при благоприятных социальных условиях. При отсутствии должного социального контроля Максим ударит и слабого, и беззащитного, он будет добивать и лежачего, считая его лишним элементом системы и  «очищая» от него  окружающую среду. Но при этом свои действия будет мотивировать благими намерениями, считая себя инициатором позитивного общественного почина, – добровольным «общественным контролёром» – «врачевателем» и «санитаром» общественной системы. С  шакалом и волком как с «санитарами леса» Максим себя при этом не сравнивает: одно дело – лес, другое – чётко организованная общественная иерархия, в которой каждый человек может найти себе подходящее место, и Максим, ощущая себя элементом общественной системы – функциональным блоком в её чётко налаженном механизме – конвейером, доводящим каждый элемент системы до подходящего или подобающего ему места, чётко выполняет свои обязательства, что и позволяет ему особенно рьяно служить в должности сурового «кадровика» (начальника отдела кадров), осуществляющего строгий отбор  в любом солидном учреждении.  

II-7. Взаимодействие УСТУПЧИВОГО-ОБЪЕКТИВИСТА («МОРАЛИСТА») дельта-интуита, ЭИИ, Достоевского и УПРЯМОГО-СУБЪЕКТИВИСТА («ПЕДАНТА») бета-сенсорика, ЛСИ, Максима.

Достоевский как деклатим-интроверт-эволютор тоже борется за оздоровление  окружающей среды, считая, что только здоровая в нравственном плане среда может воспитать здорового в нравственном отношении, морально устойчивого, истинно гуманного  и потому полезного обществу человека. Человек с нездоровыми наклонностями, – губительно влияющий на окружающих, – обществу вредит, поэтому его надо (тут же, хватая за руку) перевоспитывать положительным примером общественно полезных действий. А что, по мнению ЭИИ, Достоевского, исходя из приоритетов его этической ЭГО-программы, – этики отношений – этики нравственного превосходства (+БЭ1), реализуемой творческой интуицией альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ2), приносит обществу самую большую пользу? Разумеется, мир, покой и всеобщее благоденствие,  достигнутое посредством взаимных уступок и компромиссов (+БЭ1) при помощи поисков реальных и альтернативных возможностей (-ЧИ2), позволяющих примирить непримиримое и найти сходства и общности в самых антагонистичных понятиях и сущностях, приближая и интегрируя их в единое целое, которое и станет «полем всеобщего умиротворения», благотворно влияющим на окружающую среду для оздоровления её своими гуманными, и высоконравственными средствами. Соответственно, и пример для этих оздоровительных мер должен быть  высоконравственный и позитивный. А что может быть нравственней и позитивней готовности идти  на запредельные, жертвенные уступки ради умиротворения зла, во имя мира во всём мире? И что с того, что это зло ненасытно и принимает жертвы, пожирая их одну за другой?.. «Когда-нибудь оно пресытится жертвами и пойдёт на уступки за отсутствием иной альтернативы, внушаясь благими примерами и подражая им!» – убеждает себя и других ЭИИ, Достоевский. «Ведь, если все вокруг будут уступчивыми, то и он станет уступчив, чтобы «не быть хуже других» и не отличаться от остальных!» – наивно рассуждает он, опираясь на интегрирующие свойства своей деклатимной модели, где интровертные аспекты   (среда, отношения, связи и влияния) – эволюционны  (конструктивно созидательны, объединяя и сохраняя в себе всё наилучшее), а экстравертные аспекты (объекты и индивиды)  – инволюционны (деструктивно разрушительны, в угоду худшему, подвергая всё лучшее  коррекции и переоценке) часто подлежат перевоспитанию под  влиянием окружающей среды, либо поглощаются ею в процессе абсорбции.

Следуя своей ЭГО-программной, идеалистически возвышенной и иллюзорной, этике высоконравственных отношений (+БЭ1), ЭИИ, Достоевский уверен в эффективности предлагаемых им «оздоровительных» общественных мер посредством нравственного перевоспитания антиобщественных индивидов с помощью его  (Достоевского) гуманных методик, опять же исходя из того, что все люди дорожат своей жизнью и жизнью своих детей, а, следовательно, ничего лучшего, чем тотальное умиротворение, ценой всеобщей тотальной уступчивости, и желать нельзя!

Применительно к автократичному, утверждающемуся собственным единовластием и деспотизмом упрямому бета-сенсорику-ЛСИ, Максиму методы уступчивого дельта-интуита, ЭИИ, Достоевского, с его призывами к  тотальному  умиротворению посредством самопожертвования и запредельной уступчивости, просто не действует. Согласиться с ними он может только применительно к окружающим, но не к себе – неизменному доминанту системы.  Это другие должны ему уступать по своему подчинённому месту и положению в возглавляемой им (как он субъективно считает)  иерархии, а сам он не подчиняется никому. А, значит, никому и не должен уступать – он сам устанавливает порядки в своей системе, навязывая условия соподчинения, удобные ему самому и неудобные для его «подчинённых». Ему позволено всё, что не позволено им, – этим он от них и отличается: он на сто голов выше их по положению, он – доминант их системы и никому не собирается уступать своего превосходства. И прежде всего, – из опасения утратить своё ранговое превосходство в системе отношений и быть вытесненным в нижние слои иерархии – в рабы и в парии, если перестанет удерживать свои  доминирующие позиции, упустить которые ему  не позволит жёстко контролирующий этот момент его бета-квадровый комплекс «шестёрки», отзывающийся в нём страхом вытеснения в «жертвы» произвола чужой злобной воли.

И пока ЛСИ, Максим  навязывает окружающим (пусть даже едва знакомым) «в порядке устрашения » свою деспотичную волю (-ЧС2), стараясь их запугать и ей подчинить, он будет относительно спокоен за своё доминирующее положение в системе,  которое и постарается удерживать всеми силами и любой ценой. Поэтому и  попытки ЭИИ, Достоевского склонить автократичного Максима к уступкам изначально обречены на провал: чем больше автократ-Максим пусть даже на мнимо-реальных правах «официального» доминанта иерархии насаждает свою волю самыми жестокими мерами, тем больше боится он ответной реакции со стороны субдоминантов системы – подсиживающих его починённых, или своих подрастающих и набирающих силу детей, желающих его оттеснить и расквитаться с ним за все прежние обиды и притеснения. Инстинктивно Максим понимает, что в будущем это может произойти, и поэтому загодя  – приглушая страхи по своей проблематичной интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ4), – с малых лет приучает детей к тотальному и безусловному повиновению его авторитету и воле, рассчитывая закрепить за ними рабскую покорность изнурительной «дрессировкой», которую и практикует в качестве воспитательной меры с их самого раннего возраста.   

Поставить ЭГО-программные приоритеты ЭИИ, Достоевского – его толерантную  этику отношений (+БЭ1) выше собственных ЭГО-программных приоритетов, – выше своей деспотичной, автократической логики иерархических соотношений (+БЛ1) Максим не может и не согласится, поскольку всецело принадлежит своей автократической ЭГО-программе, обеспечивающей ему стабильное ранговое превосходство и надёжное положение в обществе и моделирующей в соответствии с этим все  функции его психотипа. Изменить своей ЭГО-программе Максим не может, её преимущества будет защищать, как оплот и гарантию собственного стабильного благополучия в этом мире,  и ни за что не подчинит приоритеты и принципы некой глубоко чуждой ему идеалистической ценности – возвышенной этики отношений Достоевского, которая является антагонистом его ЭГО-программы и в иерархии её приоритетов занимает малопочтенное место «подсобной», гибкой и манипулятивной, ролевой, социально-нормативной функции (+БЭ3), работая этической приманкой для завоевания доверия и расположения будущих жертв его волевого и рангового произвола. И  не Максиму – этому мастеру ложного раскаяния и обманчивого умиротворения – ставить во главу угла высоконравственную этику отношений Достоевского (+БЭ1), разделять убеждения которого он из соображений личной безопасности и следуя инстинкту самосохранения, лежащего в основе его ЭГО-программного аспекта, разумеется, не может. А Достоевский не может отступить от собственной ЭГО-программы – миротворческой этики отношений (+БЭ1), навязывая её всем, как панацею от всех бед и единственное средство изменить мир в лучшую сторону, не замечая того, что в крайних проявлениях своей толерантности он сам  становится сподвижником деспотичного произвола ЛСИ, Максима.  Понимая, что на Максима воздействовать бесполезно, пугаясь его волевого произвола по проблематичной своей волевой сенсорики (-ЧС4), Достоевский в целях  «всеобщего умиротворения» – пусть даже мнимого и поверхностного, – начинает всех остальных членов их общей системы (семьи) склонять к уступкам и подчинению его жестокой воле, усмиряя домочадцев одного за другим и принося их в жертву его деспотичному произволу, подпитывая и умиротворяя его «демонических  монстров-богов», откупаясь от них с помощью этих уступок и отдаляя таким образом от себя страшную участь самому стать очередной жертвой и пищей для их ненасытного чрева.

Максим хоть и принимает  эти «отступные» ЭИИ, Достоевского, но сам для него исключений из общего правила не делает – подавляет террором наравне с другими, делая его «примером покорности» для  других, пользуясь тем, что Достоевский из страха перед Максимом и из желания умиротворить его любой ценой часто и сам представляется ему «образцом смирения  и самоуничижения», стараясь по своей ролевой  иерархической логике соотношений (+БЛ3) занять в иерархии место парии – то есть, то место, с которого (как полагает ЭИИ, Достоевский) его уже трудно будет согнать, чтобы опустить ещё ниже, – ЭИИ Достоевский бета-квадровым комплексом «шестёрки» не страдает и большой беды в этом самоуничижении не видит, полагая, в соответствии с дельта-квадровым комплексом «подрезанных крыльев» – страхом утраты моральных и возможностных преимуществ, что этой покорностью и смирением он в глазах окружающих  утверждает нравственное превосходство над Максимом (что его как дельта-квадрала вполне устраивает), да ещё  приобретает  ореол мученика, возвышающий его в собственных глазах и, как ему кажется, в глазах тех, для кого его рабская покорность должна служить примером в целях всеобщего умиротворения.

Максим, с позиций своей поверхностной, манипулятивной и ролевой этики отношений (+БЭ3) всей глубины самопожертвования  Достоевского не понимает, его этическую выносливость считает малодушием и слабостью, исходя из приоритетов своей воинственной бета-квадры, презирает его за эту слабость и терроризирует его ещё больше, стараясь занизить самооценку ЭИИ, Достоевского, подпитываемую осознанием собственного нравственного превосходства ЭИИ, Достоевского над Максимом, которое иногда проявляется в  высокомерно-презрительном отношении Достоевского, чуть только Максим позволяет себе дать слабину или сменить гнев на милость. Из-за этого у Максима иногда складывается впечатление, что Достоевский провоцирует его на ужесточение террора и дисциплинарных мер, в чём Максим ему, разумеется, не отказывает. Полагая, что его партнёр вошёл во вкус их садо-мазохистских отношений, Максим  начинает поддерживать их, как игру, со всё  большей изобретательностью и фантазией, – принимая жертвы Достоевского как должное и подпитывая ими своих мрачных «богов». 

ЭИИ, Достоевский, втягиваясь в деспотичные отношения  с ЛСИ, Максимом дополняющим его  партнёром-мучеником, на каком-то этапе объединяется с ним убеждениями, стирая границы между добром и злом и переводя свои принципы в крайнее, диаметрально противоположное положение, при котором добро действительно обращается злом. Извращая нравственные принципы  до их противоположного значения,   доводя их в угоду Максиму своими  запредельными уступками, до абсурда, искажающего их смысл и суть, ЭИИ, Достоевский  фактически становится пособником беспредельной тирании Максим.  И  если поначалу (в интересах тотального умиротворения) Достоевский старался уступками (своими и чужими) минимизировать зло и жестокость Максима, то теперь запредельной покорностью (в интересах всё того же тотального умиротворения)  он попустительствует насаждаемому Максимом злу, позволяя ему всё шире разрастаться, захватывать все сферы деятельности и отношений, сметая на своём пути все преграды, и подавлять (с помощью всегда готового к его услугам миротворца-Достоевского) сопротивление всех тех, кто ещё не утратил здравого смысла и готовности ему противостоять.

Отступая всё дальше от моральных норм, ЭИИ, Достоевский опускается и до откровенно аморальных поступков, склоняя к недопустимым  уступкам своих детей, усмиряя их и принося в жертву их нравственность, позволяя их развращать склонному к инцесту, изобретательному в своей садистской жестокости и беспредельному в своём самоуправстве Максиму, уверенному в том, что пока он терроризирует свою семью страхом, всех контролирует и держит в покорности, никто из его домочадцев ни доносить, ни жаловаться на него не будет. Все здесь «одной верёвкой повязаны» – и мать-ЭИИ, Достоевский, попустительствующая «из благих побуждений» его жестокости и разврату, и дети, которым стыдно признаваться в том, что твориться в их семье из опасений будущих проверок социальных служб и позора, который закончится сиротством, разлукой  и гонениями по детским домам и чужим семьям, где ещё неизвестно, как с ними будут обращаться. Вот они и терпят издевательства родителей, стоящих на взаимно антагонистичных  нравственных позициях, – один (ЛСИ, Максим) борется за своё незыблемое ранговое превосходство, другой (ЭИИ, Достоевский) – за безусловное нравственное, ради которого и позволяет домашнему деспоту беспредельно унижать себя и своих детей, превращая себя и их в рабов его бездонно глубокой иерархической системы.

Стремясь к ранговому  возвышению любой ценой, склонный к запредельному деспотизму автократ-ЛСИ, Максим, не придаёт значение глубине своего морального падения, – главное, что иерархическое соотношение между ним и его париями-домочадцами при этом растёт. На этом он и самоутверждается, отбрасывая в  бездны своей жестокости всех тех, кто слабее его. Готовясь завести семью, Максим, некогда переживший ранговое унижение и сопутствующие ему издевательства,  часто и представляет её как свою будущую, беспредельно глубокую иерархию, в которой он будет единолично удерживать власть над домочадцами, подавляя жестокостью их волю к сопротивлению. И уступчивый, рабски безропотный и послушный его воле партнёр, готовый  (ради блага семьи) усмирить всех непокорных ему домочадцев, ему крайне необходим, – для этих целей Максим и ищет себе кроткую и покладистую жену, способную усмирить  гордыню в себе и в других, – создать иерархию соподчинения, предоставив Максиму безраздельно ею управлять. Именно таким, идеально приспособленным  для всеобщего умиротворения, партнёром и  представляется ему ЭИИ, Достоевский, в корне пресекающий возражения и сопротивление всех, подчинённых ему домочадцев, из страха перед представляющим для него опасность партнёром.

II-8. ЛСИ, Максим – ЭИИ, Достоевский. Антагонизм квадровых комплексов на примере повести Ф. М. Достоевского «Кроткая».

Жениться, чтобы запугивать, терроризировать и унижать, –  именно эту возможность в первую очередь и рассматривает вступающий в брак, некогда переживший всеобщее презрение и ставший изгоем, ЛСИ, Максим как способ переноса агрессии и пережитых им лично несчастий на новую, неповинную жертву произвола его злой судьбы и как  самый простой и естественный для него метод самоутверждения  возвышением посредством беспредельного углубления семейной иерархии домашним террором.

Яркий тому пример представлен в повести Ф.М. Достоевского, «Кроткая». Герой повествования – средних лет дворянин, ЛСИ, Максим, переживший в прошлом позорное изгнание из полка за отказ вызвать однополчанина на поединок, спровоцированный группой интриганов-однополчан  по самому вздорному поводу, и вынужденный в чине штабс-капитана подать в отставку, за которой последовало несколько лет крайней нужды и унижения, благодаря своей расчётливости и самодисциплине устраивает свои финансовые дела и открывает в Петербурге ссудную кассу, рассчитывая, накопив крупную сумму денег, впоследствии купить поместье. Томимый тяжёлыми воспоминаниями недавнего бесправного положения и всеобщим отчуждением к нему, вызванным его малопочтенным ремеслом, ростовщик впускает в свою жизнь  некий «луч света»  в лице молоденькой барышни, живущей приживалкой у своих злобных и жадных до денег тёток, мечтающих сбыть её  с рук, выдав замуж за  первого же состоятельного мужчину, который захочет взять её в жёны. Первым кандидатом на руку девушки оказывается старик-бакалейщик, который уже свёл в могилу двух своих жён и теперь облюбовал для себя новую жертву. Желая избежать этого брака и найти себе место гувернантки, девушка даёт объявления в газету на деньги, заложенных под заклад самых ценных её вещей. Зная о  её бедственном положении и видя в ней удобную для себя брачную партнёршу – красивую, добрую, интеллигентную, кроткую, неприхотливую  и покорную обстоятельствам,  – ростовщик делает ей предложение и сразу же получает её согласие. От безысходности она соглашается и на брак с ним, даже при том, что он её заранее предупреждает  о скудных нормах её будущего содержания (33 копейки на питание в день) и о бесправных условиях её существования, ставя её наравне с домашней прислугой. Заранее предупредив, что любить он её не будет, подарков и развлечений она от него не дождётся, он погружает её жизнь в уныние и мрак, угнетая её своей скупостью, чёрствостью и холодностью, с каждым днём сковывая всё большими запретами и ограничениями. Постепенно привыкнув к ней,  он великодушно увеличивает её содержание до 50 копеек в день  и даже обещает раз в месяц водить её в театр. Но к его удивлению,  она отказывается от этого развлечения, предпочитая всё оставить без изменений. От работы в ссудной кассе он её отстранил, когда заметил, что она оказывает заёмщиком слишком большое снисхождение, ссужая им деньги ему в убыток.  Но самым страшным для него потрясением стали её частые самовольные отлучки из дома ради тайных встреч с его бывшим однополчанином – виновником его изгнания из полка. Подрядив тёток шпионить за его женой, он её выследил и узнал, что она тайком от него  выясняет причину его отставки из армии, опираясь на сведения того самого интригана и сплетника, который и опорочил его репутацию как офицера, перекрыв возможность продолжать военную службу и заставив поменять её на презренное занятие ростовщика. Видя в тайных встречах жены предательство их общим семейным интересам и не позволяя ей завоевать моральное превосходство упрёками, построенными на подлых инсинуациях сплетника-однополчанина, ростовщик начинает терроризировать жену ещё больше,  угнетая её встречными обвинениями, навязывая ей чувство вины, подавляя террором её волю и  гордость. Демонстрируя своё отвращение к ней, он отказывает ей в праве делить с ним брачное ложе, что становится  для неё оскорблением, которого она не вынесла и заболела.  Опасаясь будущего одиночества и дурной репутации вдовца, загнавшего в гроб жену, он, испытав угрызения совести, к ней  призвал докторов и стал активно выхаживать её, впервые почувствовав к ней жалость, которая стала всё больше захлёстывать его, перерастая в нежность и даже, как ему показалось, в любовь, которая особенно воодушевила его, когда он поспешил принять её покорность за признание его превосходства и уже стал торжествовать свою победу над её гордостью, которую, как ему показалось, он смог переломить своим террором. Он решил, что она вполне смирилось со своим рабским положением и даже довольна им, когда после болезни, под наплывом молодых стремящихся к выздоровлению сил, она, сидя за шитьём, вдруг запела. Этот бунт  молодой, рвущейся к счастью души, произвёл на него сильнейшее впечатление: оказывается ей с ним настолько хорошо, что она даже поёт!  В этот момент его бета-квадровый страх утраты ранговых преимуществ (бета-квадровый комплекс «шестёрки») был примирён с её дельта-квадровым страхом утраты  альтернативных возможностных преимуществ (дельта-квадровым комплексом «подрезанных крыльев»), что привело его к радостному открытию: оказывается и деспотизмом можно осчастливить, если научить жертву воспринимать любое послабление, как свет в конце тоннеля, который  ярче майского дня ей покажется, если её беспросветно долго заставлять жить  в сгущающемся мраке. И как во тьме превыше всего ценится  свет, так и в страданиях превыше всех благ ценят любовь и доброту. И как без страдания нет  наслаждения, так и без неволи нет свободы.  Выходит, если хочешь полнее ощутить свободу,  поживи сперва в неволе, а если хочешь полнее насладиться счастьем, испытай прежде муки и страдания, хочешь сполна насладиться любовью, испытай прежде ненависть, тогда будет с чем сравнивать эту любовь, – тогда будешь дорожить своим счастьем в полной мере, а заодно и благодетелем-супругом, который это счастье доставил, научив всей предшествующей  тиранией его ценить. Каково же было отчаяние и удивление незадачливого супруга, когда после пережитого им упоения своей победой, после восторженного признания жене в своей любви и вполне искренних обещаний впредь её уважать и о ней заботиться, жена, воспользовавшись пятиминутной отлучкой мужа, поцеловав и прижав к груди иконку, выпрыгнула из окна пятого этажа в мощённый булыжником двор-колодец, которых так много в доходных домах сумрачного Петербурга.  

Методика «кнута и пряника» – наиболее применяемое ЛСИ, Максимом средство для воспитания «правильной» оценки жизненных реалий и ценностей, а заодно и гарантия того, что «ученик» не предаст своего «учителя», научившего его ценить жизнь во всех её проявлениях, доказав, что без горечи он не испытает сладости, без скупости не познает щедрости. Без ненависти не познает любви, а ощутит лишь пресыщенность ею, отравляющую существование до скончания дней. Без тьмы и теней не будет света, а будет ослепление, лишающее границ и ориентиров.

В стремлении примирить себя с обстоятельствами посредством творчески изобретательного аспекта интуиции  альтернативных потенциальных возможностей (-ЧИ2) ЭИИ, Достоевский, постарается исключить для себя смену этих  контрастных условий. И если уж он находит счастье в страдании, то и будет держаться за страдание, как за удобную ему укромную  нишу, и выходить из «тьмы» на «свет»  не захочет, опасаясь потерять этот свет, что для него равносильно вернуться в слепоту после недавнего и недолгого прозрения. Как и любой стратег-позитивист,  Достоевский боится новых фрустраций, а как дельта-квадрал боится утраты возможностных преимуществ (в соответствии с дельта-квадровым комплексом «подрезанных крыльев»), – боится погрузиться в вынужденную  слепоту после того, как получил возможность снова увидеть свет, – боится новых разочарований, получив надежду на счастье. Так не лучше ли по собственной воле отсечь от себя все соблазны, как это приходилось каждый день  делать, подчиняясь навязанным ограничениям? Тут же сказывается и инерция состояний Достоевского  – инертность его активационной сенсорики ощущений (-БС6) – сила привычки к самоограничениям, которую трудно ломать, иустановившиеся нормы материального обеспечения, которые трудно менять, зная, что  они в любой момент могут быть урезаны.

Привыкнув к нужде, трудно предаваться к роскоши, но, привыкнув к роскоши, возвращаться в нужду, стократ труднее. Да и сами эти перепады условий и состояний для рационала-статика-Достоевскгого, предпочитающего из всех состояний устойчивость и определённость, чрезвычайно трудны. Но ещё трудней подчиняться этим перепадам, находясь в зависимости от того, кто ими  – этой жестокой и частой «ломкой» – руководит. И самое страшное в этой зависимости – невозможность повлиять на этот процесс, – необходимость терпеть эти перемены и перепады, – эту мучительную ломку, каждый раз мучаясь новым разочарованием, новой утратой надежд, страшась новой тьмы,  застилающей свет на неопределённое время. А своим временем (а заодно и временем своего партнёра) Достоевский  привык распоряжаться сам, а потому и берёт на себя смелость ограничивать для себя время страданий любыми, доступными ему средствами, отсекает от себя саму возможность возобновления этих страданий, по собственной воле расставшись с жизнью: не будет жизни, не будет и перемен к худшему. 

Поэтому и кроткая супруга ростовщика предусмотрительно пользуется единственным удобным моментом для того, чтобы утвердить и оставить за собой это возможностное преимущество, ставя мужа ЛСИ, Максима, в безвыходное положение, которое он уже не в состоянии будет исправить, оставляя за ним репутацию дурного человека и давая ему понять, что он – не Господь Б-г, по собственному желанию меняющий гнев на милость и попеременно посылающий в мир то свет, то тьму. Тем более, что даже Господь делает это с определённой и ожидаемой регулярностью.  А человек, который спонтанно, по своей воле обрекает жизнь ближнего то на тьму кромешную, то на  тонкий луч света который вот-вот угаснет, – великий грешник, который ставит себя выше Б-га, и делить радость с ним – великий грех.

Позитивисту-статику-рационалу ЭИИ, Достоевскому необходимо состояние стабильной уверенности в завтрашнем дне в его отношениях с брачным партнёром, за что и он воздаст своей преданностью, кротостью и смирением, подчиняясь его доброй воле и мудрым решениям. Ему удобнее жить по принципу: «ни мёда, ни яда твоего мне не надо». Как бы говоря этим: «Не делай добра, если не можешь не делать зла, а если не можешь быть другим, тогда нам не надо жить вместе; и если ты не можешь уйти, значит уйду я, и этой возможности ты меня не лишишь, эту возможность перехвачу я, воспользовавшись первым же удобным моментом, оставив это преимущество за собой, даже если ради этой возможности придётся свести счёты с жизнью, перерезав себе крылья, но не позволив этого сделать другому всякий раз, когда ему это заблагорассудится.



Выйдя замуж за ненасытного в своей  жестокости ростовщика,  героиня повести запретила себе радоваться чему-либо, чтобы не выходить за установленные мужем границы и не нарушать этой стабильности. Она добровольно  отказалась от всего, что могло бы ей доставить удовольствие.  Согласившись жить в клетке, она отказалась от многих желаний и искушений, поскольку  не имела стабильных возможностей уступать им. Она взяла за правило вообще не иметь никаких желаний – самое распространённое правило, умиротворяющее отношения конфликта и суперэго, за счёт беспредельных уступок одного из партнёров, преимущественно, – этика-моралиста, который вслед за этим решается уже на трагический исход. Так же получилось и здесь:  когда муж, «укротив гордыню жены», распахнул перед ней двери «клетки» и объявил, что отныне будет выполнять все её желания, она воспользовалась первой же представившейся возможностью, чтобы покинуть эту клетку, но только так, чтобы больше никогда в неё не возвращаться.