30 сентября 2008

Конфликтные отношения: СЛЭ - ЭИИ (Часть 1)

Сенсорно-логический экстраверт (СЛЭ, Жуков) — этико-интуитивный интроверт (ЭИИ, Достоевский).


Часть I

1. Жуков - Достоевский. Конфликт двух статиков.
В этическом плане конфликт в этой диаде представляет собой противоборство двух противоположных точек зрения: рафинированного, крайне идеализированного гуманизма (представленного “Достоевским”) и экспансивного, воинствующего цинизма (представленного “Жуковым”.)

Конфликт Жукова с Достоевским - это конфликт двух “статиков”, бескомпромиссно отстаивающих свои программные ценности. Противоборство мнений здесь происходит постоянно, повсеместно и по очень многим вопросам.

Жуков вообще не может не высказывать свою точку зрения - это наиболее активный, властный и энергичный тип экстраверта. Всю свою волю и энергию Жуков направляет на утверждение и популяризацию своей жизненной позиции. И, разумеется, его программные взгляды встречают крайнее неприятие и наиболее яростное сопротивление именно со стороны Достоевского, поскольку являются наиболее антагонистичной противоположностью его программным ценностям.

Как мы уже знаем, конфликт - это всегда борьба антагонизмов, борьба противоположных точек зрения. И в этой борьбе есть своя диалектика, есть некое объединяющее начало, при котором одно невозможно без другого, поскольку одно является антиподом другого. Гуманизм и милосердие всегда будут противостоять жестокости и насилию. И не только противостоять, но и активно противоборствовать.

Хотя, казалось бы какого противоборства можно ожидать от хрупкого и легкоранимого Достоевского? И тем не менее, каждый человек силён своей ЭГО - программой, которую он защищает (и обязан защищать), как последний рубеж, что особенно ярко проявляется в ИТО конфликта, когда каждая из программ подвергается самым жестоким нападкам со стороны конфликтёра, в модели которого является самой антагонистической ценностью (анти-ценностью).

Именно такое впечатления и складывается у ЭИИ, Достоевского, едва только СЛЭ, Жуков начинает декларировать свою программную точку зрения, которая сводится к следующим утверждениям:

* Жизнь - это жестокая и беспощадная борьба, в которой побеждает сильнейший.
* Если не хочешь, чтобы тебя притесняли, притесняй сам.
* Наращивай свой силовой потенциал, чтобы быть непобедимым.

Понятно, что такая жизненная позиция никакого идеализма и милосердия не допускает. (Попробуй-ка, пожалей человека, на свой страх и риск, а он тебя потом не пожалеет!) Позиция "Не хочешь зла, не делай добра" включает в себя целый комплекс крайне циничных представлений о человеческой этике, которые по существу сводятся к “законам джунглей”.

С этой точки зрения и программа Достоевского вызывает активную неприязнь Жукова. И прежде всего потому, что апеллирует к наислабейшим точкам его психики: болезненно воздействует на этику милосердия и на интуицию потенциальных возможностей, предоставляющим (по своему моральному кодексу) широкие полномочия каждому человеку в сфере этических отношений, что Жуков позволить себе не может.
По этой причине Жуков не может следовать и мировоззренческой позиции Достоевского: она делает его особенно уязвимым. И особенно те её положения, в которых утверждается, что от человека надо ждать всего только самого лучшего и всегда верить в возможность его перевоспитания положительным примером.

Исходя из своей суровой , реалистичной волевой сенсорики (жестокой, воинственной ЭГО - программы), СЛЭ Жуков считает себя человеком здравомыслящим, не склонным к иллюзиям и умеющим трезво глядеть на жизнь, поэтому программа Достоевского представляется ему идеалистическим бредом, оспаривать который ему даже не хочется - достаточно ненавидеть саму точку зрения, равно как и тех, кто является её выразителем - "слюнтяев" и “слабаков”, “лицемерных праведников”. К людям этого плана у Жукова складывается совершенно определённое, негативное отношение, которое, как правило, не меняется.

Достоевский, разумеется, тоже не симпатизирует мировоззрению Жукова, осуждает его цинизм, жестокость, алчность, наглость, агрессивность - если не удаётся переубедить такого человека, старается от него отдалиться (но, опять же, ненадолго: допустить, чтобы он дурным примером воздействовал на окружающих Достоевский не может, поэтому не оставляет попыток личным примером перевоспитать его).

И всё же на раннем этапе отношений между обоими представителями этих психотипов существует и взаимное притяжение и взаимное очарование - всё как в классической схеме конфликта.

На далёкой дистанции Жуков производит на Достоевского довольно благоприятное впечатление: вежлив, обходителен, смекалист, заботлив, влиятелен, деловит, с готовностью предлагает свою защиту и помощь - чего же больше? С таким человеком действительно можно чувствовать себя защищённым. (По крайней мере так, на первых порах, кажется Достоевскому). Хрупкий и ранимый, он не прочь поручить себя заботам доброго и отзывчивого человека. Тем более, что и Жуков, порой, слишком торопится взять его под своё крыло.

Торопится по нескольким причинам: во - первых, он также ощущает хрупкость и незащищённость Достоевского и понимает, как много он может дать этому симпатичному человеку. И, кроме того, скромный, кроткий и покладистый, миролюбивый и дружелюбный Достоевский кажется ему симпатичным, удобным партнёром, человеком безобидным, порядочным, верным - то есть именно таким, с которым он может быть спокоен за себя и за свою будущность, за свою репутацию и за свой авторитет.

Казалось бы, на данном этапе отношения развиваются вполне благополучно и никаких неприятностей не предвещают. И тем не менее, осложнения начинаются, - и вот по каким причинам: Жуков не может не высказывать свою точку зрения, грубо и прямолинейно поучая Достоевского "правде жизни" на каждом шагу. Его высказывания, разумеется. шокируют Достоевского, который в свою очередь пытается либо переубедить партнёра (что приводит к ещё большим конфликтам и спорам), либо пытается воздействовать на партнёра другими методами и манипуляциями (насмешками, упрёками, демонстративными обидами, "бойкотами", "истериками", длительными монологами на повышенных тонах...), а исчерпав все возможности, пытается от него отстраниться, чем ещё больше настораживает и активизирует Жукова - особенно если тот уже “положил глаз” на определённого человека и задался целью сделать его своим партнёром.

Для Жукова “положить глаз” на человека - это всё равно, что “застолбить участок ” или облюбовать какую - то ценную вещь - отношение к объектам примерно одинаковое. Жуков начинает развивать бурную деятельность для того, чтобы овладеть этим объектом - деятельность, напоминающую тактику “постепенно сжимающегося обруча”. Достоевский, болезненно восприимчивый ко всякого рода экспансии и насилию, очень быстро начинает ощущать этот “обруч” на своей шее и старается “ослабить” его любой ценой. Достоевский свободолюбив и, как любой представитель четвёртой квадры, никому не позволяет посягать на свою внутреннюю свободу.

Иногда это проявляется очень интересным образом: так однажды на очаровательную девушку - Достоевского “положил глаз” не менее очаровательный молодой человек - Жуков. Сразу оговоримся, что среди прочих достоинств девушки - как то: обаяние, скромность и кротость - молодого человека привлекала ещё и её столичная прописка (о чём он неоднократно высказывался в близком и не очень близком кругу общих знакомых). К намеченной цели наш друг шёл энергично и уверенно: его ухаживание было недолгим, но чрезвычайно активным. Едва познакомившись с девушкой, юный герой тут же пожелал быть представленным её родителям, а затем, в самый кратчайший срок вызвал телеграммой своих родственников, и они быстро довершили дело: между обеими сторонами состоялся “сговор” и во всеуслышанье было объявлено о помолвке. И вот тут - то началось самое неожиданное. Именно тогда, когда девушку, как вышедшую из игры фигуру оттёрли в сторону и без её участия стали вести переговоры о её будущем благоустройстве - именно в этот момент она всех и удивила. Точнее, даже удивила не она, а состояние её психики - с тяжелейшим нервным расстройством она попала в больницу (и это за месяц до свадьбы!). Жених, как и следовало ожидать, был очень озабочен состоянием её здоровья, периодически заявлялся в лечебницу, распугивая медперсонал своим озабоченным испуганным и перевозбуждённым видом. Визиты молодого человека действовали на девушку крайне угнетающе. Но, как ни странно, именно это обстоятельство и сыграло ей на руку: видя что ни лечение электрошоком, ни другие неприятные процедуры не оказывают на неё никакого влияния, потенциальный супруг посчитал её безнадёжно больной и счёл неблагоразумным связывать с ней свою дальнейшую жизнь, о чём и сообщил ей самым решительным тоном. Помолвку расторгли. И тут случилось другое чудо: как только “конфликтёр” от неё отказался, девушка стала быстро поправляться - и опять всех удивила резкой переменой состояния своего здоровья. Вскоре она выписалась из больницы и вернулась к своим привычным занятиям. Её родители, со своей стороны, позаботились о том, чтобы ни бывший жених, ни его родственники не возобновляли с ней никаких отношений, и вскоре весь этот эпизод был забыт, как кошмарный сон. Впрочем, и наш герой внакладе не остался: через год после этих событий он женился на дуальной партнёрше с киевской пропиской, что тоже оказалось неплохо...

2. Жуков - Достоевский. Конфликт предусмотрительных стратегов - накопителей
Пользуясь стратегической поддержкой и посредничеством третьих лиц в своих интересах, Достоевский (и не прибегая к больнице) может организовать для себя самые благоприятные условия взаимодействия с Жуковым, на самой удобной для себя дистанции, с максимальными для себя преимуществами и минимальными обязательствами. (Так, например, при помощи влиятельных родственников вдова президента Жаклин Кеннеди (ЭИИ, Достоевский) с большими привилегиями и преимуществами для себя организовала свои отношения со вторым своим мужем -греческим мультимиллионером Аристотелем Онассисом (СЛЭ, Жуковым). Почувствовав, себя "незащищённой перед его скрытой агрессией", она сразу же после свадьбы отдалилась от него (географически). И всё то время, что считалась его официальной женой, взаимодействовала с ним на максимально далёкой дистанции. Всё общение и все переговоры с ним вела через своих доверенных лиц, через своего адвоката. И всегда с очевидным преимуществом для себя. Во время его тяжёлой, неизлечимой болезни (в последние дни его жизни) она тоже находилась вдали от него: отдыхала на модном лыжном курорте. (При том, что по официальным версиям считалась человеком очень чутким, деликатным и отзывчивым). Всё это, тем не менее, не помешало ей унаследовать его огромное состояние и вторично стать самой знаменитой вдовой в мире.)

Аспект волевой сенсорики является одной из наиболее болезненных точек в конфликте Жукова с Достоевским, поэтому и доставляет обоим партнёрам наибольшее количество неприятностей: это не только экспансия Жукова ("СЛЭ - экспансия") и сопротивление ей со стороны Достоевского, это и амбиции, и авторитарность Жукова, (которые у его конфликтёра также не вызывают симпатий). И это, кроме всего прочего, ещё и проблема накопления и распределения материальных ценностей между партнёрами.

Накопление материальных ценностей - программная установка дуальной диады “Жуков - Есенин”.

“Изнанка” же этой установки, её, так называемые “издержки” проявляются в “комплексе шестёрки”, свойственном представителям этой диады и выражаются, с одной стороны,
  • в стремлении к все подавляющей и всё поглощающей , тотальной экспансии (полной и абсолютной), ставящей всех и вся в безвыходное, абсолютно тупиковое положение, не оставляющее ни выбора, ни права на личное мнение, ни зазора, ни просвета в своей безысходности, лишающее возможности частной, деловой инициативы.
  • в стремлении наращивать свою значимость посредством захвата МАТЕРИАЛЬНЫХ БЛАГ И ПРИВИЛЕГИЙ в стремлении захватить побольше “чужого”, чтобы поменьше отдать “своего”), а с другой стороны - в страхе или В НЕЖЕЛАНИИ ИДТИ НА КАКИЕ - ЛИБО УСТУПКИ И КОМПРОМИССЫ В ТЕРРИТОРИАЛЬНОМ ИЛИ ЭТИЧЕСКОМ ПЛАНЕ (чтобы, опять же, не отдать “своего” или не позволить себя “использовать”.) И Жуков, и Есенин стараются быть очень осторожными в оказании добрых услуг, опасаясь, что их добротой будут злоупотреблять. “Не хочешь зла, не делай добра” - популярнейшая в этой диаде поговорка.

Само собой разумеется, что такая позиция не вызывает симпатий у конфликтующих с ними психотипов четвёртой квадры, поэтому каждый из них - и Достоевский, и Штирлиц - борются с этой позицией по-своему.

Достоевский личным примером пытается доказать Жукову, что добро порождает добро, а щедрость вознаграждается щедростью. Но, как и следует ожидать, ни к каким позитивным результатам этот пример не приводит, поскольку Жуков подобными уроками не внушается (как вообще никогда не внушается аспектом этики отношений) и, следуя своей программе, старается свои материальные ценности держать при себе. Кроме того, действия Достоевского в этой ситуации Жуков рассматривает как хитрую и расчётливую уловку, суть которой сводится к тому, чтобы “одарить на копейку, а разорить на рубль”, что свойственно, кстати сказать, и дуалу Жукова Есенину)

Таким образом, ни щедрость, ни уступчивость Достоевского доверия у Жукова не вызывают, никак к нему не располагают, а наоборот - отпугивают и настораживают, поскольку Жуков, в силу своей системы взглядов, не может понять этическую подоплёку поступков Достоевского, не может понять мотивов его доброты и уступчивости.

Естественно, что и Достоевский в таких условиях не может реализовать свою программу, не может проявлять свою щедрость широко и беспредельно - как ему хотелось бы. Его обижает не только тот факт, что партнёр не внушается его примером, но и то, что партнёр как будто даже склонен злоупотреблять его добротой. Но, главным образом Достоевского беспокоит то обстоятельство, что он и сам как будто втягивается в какие - то жестокие, неэтичные и противоестественные для себя отношения, основанные на взаимном недоверии и взаимной подозрительности. Видя, что партнёра переубедить не удаётся, Достоевский пытается из этих отношений выйти с наименьшими для себя потерями (в том числе и материальными), что сделать ему бывает чрезвычайно трудно, поскольку Жуков сам быстро и активно прибирает к рукам всё, что представляет хоть какую - то материальную ценность. В результате этих оперативных действий, Достоевский начинает чувствовать отсутствие поддержки по слабейшим точкам своей психики - по суггестивному и мобилизационному аспектам. Начинает чувствовать свою материальную незащищённость и опасную зависимость от партнёра, на чьё сочувствие и доброту, как он понимает, рассчитывать не приходиться. В условиях конфликта Жуков особенно ожесточается и на сопротивление Достоевского реагирует ещё большим ужесточением мер.

В борьбе за обладание материальными ценностями Жуков старается победить любой ценой - ни в средствах, ни в методах борьбы не стесняется. Действует чётко и слаженно; продумывая наперёд все свои ходы, проявляет чудовищную жестокость, беспощадность и хладнокровие.

(Но и на этом, казалось бы, сильном для него поле Достоевский может Жукова переиграть. Пользуясь стратегической поддержкой и посредничеством третьих лиц в своих интересах, Достоевский может организовать для себя самые выгодные и самые благоприятные условия взаимодействия с Жуковым, на самой удобной для себя дистанции, с максимальными моральными и материальными преимуществами для себя, минимальными расходами и обязательствами. (Так, например, с большими привилегиями и преимуществами для себя организовала при помощи влиятельных родственников свои отношения со вторым своим мужем греческим мультимиллионером Аристотелем Онассисом (СЛЭ, Жуковым) вдова президента Жаклин Кеннеди (ЭИИ, Достоевский). Почувствовав, себя "незащищённой перед его "скрытой агрессией", она сразу же после свадьбы отдалилась от него (географически). И всё то время, что считалась его официальной женой, взаимодействовала с ним на максимально отдалённой дистанции. Всё общение, все переговоры с ним вела через своих доверенных лиц, через своего адвоката. И всегда с очевидным преимуществом для себя. Во время его тяжёлой, неизлечимой болезни (в последние дни его жизни) она тоже находилась вдали от него, отдыхала на модном лыжном курорте. (При том, что по официальным версиям считалась человеком очень чутким, деликатным и отзывчивым). Всё это, тем не менее, не помешало ей унаследовать его огромное состояние и вторично стать самой знаменитой вдовой в мире.)

3. Достоевский - Жуков. Укрощение строптивого, "психологический лохотрон", террор по аспекту этики отношений (+б.э.)

Было бы ошибкой считать, что отношения конфликта в этой диаде являются игрой в одни ворота для одной из сторон.

Достоевский не так прост и беспомощен, как кажется. У него тоже есть своё “ЭГО - оружие” в соционе (причём оружие сокрушительное!) и владеет он им в совершенстве. Как известно, свою главную миссию Достоевский видит в том, чтобы умиротворять ситуацию (или взаимоотношения в ней), сглаживая обостряющиеся антагонистические противоречия. Подобную задачу, свойственную интуитам - этикам - интровертам, ставит и Есенин. Но у Достоевского она реализуется в самых немыслимых, самых неприемлемых для Жукова формах: в постоянном, неумолимом, настойчивом принуждение к возможным и невозможным компромиссам.

Достоевский как никто другой в соционе умеет “укрощать укротителей”. Нельзя сказать, чтобы у него это получалось сразу и по первому требованию - стоило только скомандовать, и Жуков с Максимом как дрессированные собачки перед ним на задних лапках ходят. На деле всё происходит иначе: Достоевский подавляет партнёра постоянными жалобами, упрёками, беспощадной настырностью, настойчивыми и всё возрастающими требованиями ещё большей “мягкости”, деликатности, “этичности” и безграничной “уступчивости”, которой (по его мнению) логикам - сенсорикам второй квадры катастрофически не хватает.

Требуя к себе исключительно чуткого и деликатного отношения, Достоевский (никогда не удовлетворяясь тем, что предоставляет ему конфликтёр и втягивая его в, своего рода, беспредельно требовательный лохотрон, ставки в котором постоянно повышаются) “точит” Жукова, как вода камень, - капля - по капле и доводит его до истерики, до инфаркта, до зубной и головной боли.

Откуда это в Достоевском? Что это - садизм? жестокость?

В каждом партнёре Достоевский ( сообразно своей дуальной природе) видит в первую очередь своего дуала Штирлица, которого считает необходимым смягчать ( как, впрочем, каждого собеседника и соконтактника). А поскольку эталоном “кротости” и “мягкости” Достоевский ( вне всяких преувеличений) считает только самого себя, остальных, по его мнению, сколько ни смягчай, всё будет мало.

Поэтому Жукова, который будучи жёстким и авторитарным деклатимом - субъективистом - статиком к “смягчению” не только не предрасположен, но оно ему категорически противопоказано. (Поскольку состоит он из другой психологической субстанции, из другого, нежели Штирлиц, вещества - не квестимно - рыхлый, расщеплённый, рассредоточенный, а именно монолитно - сплочённый, "добротно скроенный" ДЕКЛАТИМ, непробиваемый, непрошибаемый, не допускающий слабости, изъянов и размягчений ни в ком и ни в чём - и в первую очередь в себе самом). И которого, тем не менее, Достоевский умудряется не просто “размягчить”, он его “ растворяет” до основания и без остатка, “разъедает” как кислота, расщепляет по клеточкам и пытается вылепить из них “другого человека” - этичного и деликатного. (И, надо сказать, ему это до некоторой степени удаётся (несмотря на жесточайшее сопротивление Жукова). Хотя и конечным итогом своих усилий он чаще бывает разочарован, чем удовлетворён.

Так например, милейшая женщина Наташа, 46 лет (Достоевский) сокрушалась по поводу результатов своего воспитания:

“Я сама учительница, сама обычно советую, как детей воспитывать. Но тут я в полной растерянности. Не знаю как так получилось, но у меня все основания полагать, что мой сын вырастет... плохим человеком. Такие тенденции наметились в его характере, и они меня пугают. Я не знаю, чем это вызвано. Я старалась быть ему хорошей матерью. А сейчас он может поднять руку на меня или на отца... Семья у нас хорошая, мы с мужем живём дружно, он прекрасный человек. Обстановка в доме добрая, доброжелательная была всегда. Сына никогда не били - это вопрос принципиальный... Старались развивать все его способности. Все его желания выполняли... Я сама выросла в семье, где мои желания игнорировались, поэтому я старалась дать сыну максимум. Когда он любил рисовать, мы с мужем водили его на выставки, выставляли в рамочку его рисунки. Учителя его хвалили, говорили: “ У вас такой одарённый ребёнок!”. Я всегда предупреждала все его желания. Стоило ему хоть чем - то захотеть заниматься, и я тут же создавала ему все условия. В нашем доме мир, покой, добрая и дружелюбная обстановка - это главное. И наш дом для него всегда был оазисом. Но когда ему было восемь лет, он уже начал нас пугать, беспокоить каким - то странным взглядом на вещи. И я не знаю, кто ему привил такое мировоззрение. Однажды он нам сказал так: “Наша семья, наш дом - это один мир, А всё, что вокруг - это другой мир, и вы его не знаете”.

В доме его учили всегда только добру. Я всегда считала, что нравственное воспитание - превыше всего. Это так же естественно, как ходить на ногах, а не на четвереньках. Просто потому, что по - другому не может и быть! И я не понимаю, откуда у моего ребёнка проявились такие качества, как агрессия, жестокость, цинизм. Когда ему было 15 лет, мы его определили в частную художественную школу для особо одарённых детей. Радовались его успехам. Но к нашему удивлению, он стал резко меняться в худшую сторону. Стал нам грубить и хамить. Сказал, что мы его первые враги... В школе процесс обучения был поставлен так, чтобы дети больше времени проводили в школе, и меньше бывали дома с родителями. Им так и говорили: “Если вы по вечерам будете распивать чаи с родителями, - этакий идеалистический образ жизни вести, вы никогда ничего не достигнете”. Главное, внушали им, у человека должна быть цель и он должен идти к ней по трупам, иначе он ничего в жизни не добьётся. Мой сын такую точку зрения считает для себя единственно правильной. Он там самый преуспевающий ученик, и ему прочат великое будущее, внушают ему, что он гений. Он стал зазнаваться, ведёт себя нагло, высокомерно. Считает себя выше других. Мы с мужем его взгляды не разделяем, а он каждый вечер втягивает нас в новую дискуссию и пытается нас переубедить. Меня возмущает и его точка зрения, и то, как грубо и агрессивно он её навязывает. Мне страшно становится как подумаю, что же из него вырастит… И непонятно, где я допустила ошибку?..”

4. У слабого всегда сильный виноват

Достоевский презирает и ненавидит Жукова за его жестокость. За агрессивность, за резкость, за хамство, за безжалостное обращение с теми, кто слабее, но при этом полностью ему подчинён и находится в зависимости от его воли.

Жукова часто и небезосновательно обвиняют в жестоком обращении с детьми. (Не так давно осудили воспитательницу одного детского сада (СЛЭ, Жукова), которая жестоко травмировала психику малышей чудовищными угрозами: пытаясь их успокоить в тихий час, она грозилась им залить глаза клеем, если они их сейчас же не закроют и не уснут. Были варианты, когда она угрожала им залить глаза йодом или зелёнкой. К сожалению это не единичный случай, а весьма распространённое явление, с которым Достоевский также непримиримо борется.

Будучи стратегом (по психологическому признаку), Достоевский понимает, что в одиночку он против такого опасного и сильного врага противостоять не может: силы физически не равны. Поэтому он стратегически направляет свои усилия на борьбу с жестокостью как с социальным злом, объединяя для этого всех людей доброй воли и чистой совести, способных к состраданию, готовых постоять за светлые гуманистические идеалы. А также уделяет огромное количество сил и внимания проблемам воспитания доброты и милосердия в детях, предрасположенных к жестокости и агрессивности. Сам вид ребёнка, насмехающегося над чужим горем или наслаждающегося видом чужой беды Достоевского приводит в ярость. Не жалея сил на то, чтобы искоренять это зло в зародыше, Достоевский делает всё возможное, чтобы не позволить маленькому тирану превратиться в чудовищного монстра. В частном порядке, будучи близким родственником и воспитателем такого проблемного ребёнка, Достоевский не стесняется применять силу и физически наказывать своего подопечного при малейшем проявлении жестокости с его стороны (но только, разумеется, в тех случаях, когда слова и наставления уже не оказывают на него никакого влияния).

По мере взросления такого воспитанника, Достоевский всё больше подавляет и сковывает его волевую инициативу, запрещая ему проявлять волевые качества даже в случаях необходимой самозащиты. Дальше - больше: на каком - то этапе Достоевский начинает запрещать своему воспитаннику проявлять свою волю даже в экологически целесообразных пределах: там, где требуется заявить о своих убеждениях, желаниях и потребностях. В таких случаях Достоевский берёт на себя заботу об экологических потребностях Жукова, - он (Достоевский) лучше знает, что Жукову нужно. Принимая на себя эту заботу, Достоевский старается всемерно инфантилизировать своего воспитанника, сделать его самого зависимым от чужой воли, чужих распоряжений и решений всех, значимых для него (Жукова) проблем и вопросов. В обычных условиях Жуков сам старается принимать решения и за себя, и за всех ("Мы посовещались и я решил"), но будучи воспитанником Достоевского, он не имеет права принимать решения, не имеет права проявлять свою волю, заявлять о своих потребностях, намерениях и желаниях. Достоевский (опасаясь проявляющихся в нём зачатков жестокости и агрессии) воспитывает его (Жукова) как куклу, как марионетку, - как беспомощное, изнеженное, несведущее, неосведомлённое ни о чём, неразумное, неприспособленное к жизни существо, которое надо водить на поводке, держать на привязи, переставлять с места на место, кормить с ложечки и тщательно профильтровывать всю поступающую к нему информацию. То есть, постоянно контролировать его дела и мысли, постоянно интересовать всем, что он делает, что намерен делать, - всем, что его тревожит, что он переживает, что замышляет, о чём думает. Для Достоевского при тщательно продуманном и планомерном воспитании это - не проблема. Проблема для Жукова привыкнуть, примириться с такими методами воспитания, сориентироваться во взрослой, самостоятельной жизни и стать независимым и самодостаточным человеком. А это ему как раз и не удаётся. Или стоит огромных жертв и усилий. Вырвавшись из идеалистического плена, в котором удерживал его Достоевский, и столкнувшись с реалиями окружающей его действительности, Жуков, сориентировавшись в окружающих его условиях, начинает всемерно компенсировать и быстро восполнять всё упущенное по своим ЭГО аспектам волевой сенсорики и логики соотношений. Начинает бороться за свои социальные приоритеты и одновременно наращивать свой волевой потенциал. В том, что всё это приходится делать с опозданием, преодолевая глубокое внутреннее сопротивление и выдавливая из себя по капле раба всех прежних запретов, Жуков конечно винит Достоевского. Замечая произошедшие с Жуковым перемены, Достоевский сокрушается: "Мы тебя не таким воспитывали, мы тебя не этому учили. Мы тебя учили добру, хотели, чтобы ты вырос добрым, отзывчивым человеком…" После чего слышит от Жукова заявление: "Я сделаю всё возможное, чтобы никогда не быть похожим на того, кем вы меня воспитывали…" И исходя из этого свою дальнейшую жизнь выстраивает уже по альтернативному сценарию. (Хотя во многих, принципиальных этических вопросах может оставаться на позициях, привитых Достоевским.)

(Аспект "милосердной" этики отношений хоть и находится на вытесненных, антагонистичных позициях в модели Жукова (+б.э.4), всё же является (равноценной и "полноправной") составляющей деклатимной модели, а потому может вполне органично существовать и ярко проявлять себя в любой из организованных ею конфигураций (в любом деклатимном ТИМе), не перекрывая при этом программу. Поэтому и Жуков в определённых пределах может придерживаться гуманистических позиций, но, опять же, не в тех случаях, при которых они бы вступали в противоречие с его волевой, сенсорной программой (+ч.с.1). Так, например, в понимании Жукова гуманист в первую очередь должен быть сильным, волевым, влиятельным человеком, чтобы иметь возможность успешно отстаивать и защищать свои гуманистические идеалы. Что опять же не мешает ему быть суровым, решительным и непреклонным в защите своих гуманистических интересов. Соответственно и аспект волевой сенсорики, будучи антагонистичной ценностью (-ч.с.4) в модели Достоевского может активно использоваться им для защиты идей гуманизма. Но, разумеется слишком жестокими и суровыми эти меры быть не должны. (Хотя именно это и происходит при изуверском сектантстве, беспредельно подавляющем права личности: когда аспект волевой сенсорики перекрывает этическую программу в модели ЭИИ, Достоевский становится деспотичным диктатором, насаждающим "милосердие и добро" самыми жестокими мерами.)

5. Достоевский. Развитие духовного за счёт уничтожения материального

Воспитывая в своём подопечном покорность (как отказ от собственной воли, собственных желаний, собственных прав, преимуществ и привилегий), Достоевский деспотично подавляет его волю, приучая его безоговорочно подчиняться чужой воле, чужим желаниям, решениям, требованиям. Приучает его ставить чужие желания и интересы выше своих. Приучает его покоряться обстоятельствам, пасовать перед трудностями, покоряться жизненным невзгодам и своей (неминуемой) трагической судьбе. Приучая к тотальной покорности и уступчивости, Достоевский фактически воспитывает из человека жертву общественного презрения. То есть воспитывает того, кого впоследствии будут презирать за трусость, слабость, безволие, малодушие. Воспитывает человека, обречённого на унижение, страдание, притеснение. Воспитывает человека, который добровольно должен будет принять на себя участь изгоя, страдальца, мученика - то есть, фактически он воспитывает самоубийцу. Человека (который, следуя этой программе воспитания) должен стать сам себе извергом, убийцей, врагом: он должен уступать всем, но только не себе; должен уважать всех, но только не себя, считать ся ос всеми, но только не с собой, подчиняться всем, но только не себе, не своей воле, не своим желаниям. Свою волю он обязан направить на то, чтобы подавить свои желания. Аспект этики отношений, этики моральных преимуществ (+б.э.) при этом полностью подавляет и вытесняет в нём аспект волевой сенсорики, заставляя его отказываться от всего материального до такой степени, что собственное восприятие себя как материального объекта становится для источником страданий: все его бьют, толкают, притесняют, отпихивают. (Все о него спотыкаются, всех он раздражает, все переадресовывают на него свою агрессию, спихивают на него свою вину, срывают на нём свою досаду и гнев, подставляют под неприятности, под опасные испытания и эксперименты…). Человек ощущает себя обузой и помехой для всех (камнем преткновения для всех, пнём, о который все спотыкаются) и ему невольно хочется дематериализоваться, перестать существовать как физический объект: сбросить с себя это тело и свободной душой воспарить в небеса, словно птица.

Развитие духовного за счёт уничтожения (или подавления материального) не считается гармоничным и экологически целесообразным воспитанием личности, а является средством субъективного и объективного "переселения" из реального мира в мнимо - реальный. Что по сути является нехитрым изобретением по альтернативной интуиции возможностей - творческому аспекту ЭИИ, Достоевского.

Жуков всесторонне осуждает эту позицию. По его мнению,
  • она делает этот мир ещё более жестоким и агрессивным, поскольку поощряет насилие и волевую экспансию;
  • провоцирует агрессию и насилие со стороны тех, кто подкупаясь лёгкостью победы, может без особых усилий и риска (не выходя за пределы правовых нормативов) добиться желаемого силовыми методами с большим преимуществом для себя;
  • водит в искушение тех, кто может (и считает своим долгом) изменить правовые нормативы в пользу волевой экспансии (в пользу "сильных и волевых") в интересах защиты общества как такового от экспансии слабосильных и немощных, культивирующих покорность и слабость, приводящие общество к самоуничтожению и саморазрушению, истощая силы и подавляя волю к сопротивлению у каждого из его членов. (То есть, фактически является стимулом для порождения фашизма как альтернативы доминирующей слабости)

Общество, состоящее из одних рабов, является хорошей приманкой для потенциальных захватчиков. Каждому из которых и захватывать- то ничего не придётся: достаточно выступить в роли пастыря этих покорных овечек и увести их за собой в новый плен (расслабляющий и опьяняющий сознанием лёгкой достижимости блистательных и позитивных перспектив). И с этим Жуков ни смириться, ни согласиться не может: преимущество решительных перед рассуждающими как раз в том и заключается, что по аспекту волевой сенсорики (+/- ч.с.) они сами принимают решения и предпринимают решительные действия; сами решают, что хорошо, а что плохо, что достойно уважения, а что - порицания.

Достоевский в этой связи опасен решительным как лже - наставник молодых и неопытных душ - воспитатель уступчивости и покорности, приучающий покоряться чужой (деспотичной и злой) воле с малых лет.

Но почему же обязательно "злой и деспотичной"? — возражает Читатель. — А может это будет добрая воля, направленная на добрые дела… А может будущие "хозяева" (или "доминанты") будут хорошими и добрыми людьми. Всего не предугадаешь…

— А тут и гадать нечего, достаточно знать закономерности происходящих процессов: чем больше уступчивости с одной стороны, тем больше деспотизма и экспансии с другой. "Поле возможностей" - аспект интуиции потенциальных возможностей (±ч.и.), находящийся в модели каждого ТИМа между аспектами логики соотношений (±б.л.) и этики соотношений (±б.э.), - заполняется либо одним, либо другим: уступает (вытесняется) этика соотношений, наступает (вытесняет и замещает её) логика систем с её законами соподчинения и диктата.

Интересный психологический эксперимент представил датский режиссёр Ларс фон Триер в своём нашумевшем (а ныне ставшим уже признанной классикой) фильме "Догвилль" (с Николь Кидман в главной роли). Сюжет: спасаясь от гангстеров, милая и кроткая девушка Грэйс просит убежища у жителей маленького американского городка "Догвилль". Её оставляют при условии, что она будет приносить пользу городу, работая по часу в день на каждую семью поочерёдно. Выполняя это условие кроткая Грэйс становится служанкой (а потом и рабыней) всех жителей города. По мере того, как она всё больше старается им услужить и удружить, стремясь оправдать и удовлетворить все их желания (включая и самые низменные), их отношение к ней меняется во всё более худшую сторону: симпатия и сочувствие сменяется ненавистью, презрением и раздражением. Прежнее терпимое отношение к ней сменяется непреодолимым желанием её терроризировать. И этот тотальный террор, как безудержное стихийное явление, как пожар, как повальная и страшная болезнь захватывает весь город, так что и все добропорядочные и законопослушные жители этого городка в самое ближайшее время превращаются в монстров, обнаруживают самые гнусные свои пороки и дают выход самым низменным своим желаниям. Каждый из них обращается с девушкой со всё возрастающей жестокостью, всё более подло и деспотично, подставляя её под всё большие неприятности; каждый из них становится источником её страданий. Прежняя доброта и снисходительность возвращается к ним только в тот день, когда они её с рук на руки сдают тем самым гангстерам, от которых она когда - то сбежала. В этот день они с утра проявляют к ней особую нежность, заботу и обходительность. Жители города уже предвкушают жестокую расправу над ней, но реальная развязка их несколько разочаровывает: "босс" гангстеров оказываются отцом девушки, от которого она сбежала по идеологически соображениям из - за расхождений в вопросах морали и нравственности. Теперь эти расхождения устранены, и кроткая Грэйс позволяет отцу отомстить за неё, за все перенесённые ею в этом городе унижения. По её приговору все жители города и сам город Догвилль (вся эта "собачья деревенька") должны быть немедленно уничтожены как рассадник зла. А того мудрого советчика, с которого и начались все её беды (того местного философа - моралиста, который предложил ей поступить в услужение к жителям города) она лично расстреляла сама…

Вывод: от смирения до жестокости один шаг…

— Жертва - это объект, предназначенный для уничтожения. Превращать человека в жертву - значит делать его объектом, предназначенным для уничтожения, обрекать на верную гибель. Создавать жертву - значит (прямо или косвенно) провоцировать насилие, поощрять насильника (искушать его, давать ему новую "пищу" для удовлетворения низменных инстинктов и потребностей). Превращать человека в жертву - значит создавать условия для свободного выхода агрессии насильника, расширять его экспансию, задавать ей новое направление, предоставлять новые мишени и цели.

Два вывода делают создатели этого фильма.

Вывод 1-й: незачем воспитывать из человека жертву, иначе кому - нибудь (включая самого "воспитателя") захочется использовать её "по назначению" (как объект, предназначенный для уничтожения). И виноват в этом будет сам "воспитатель" (при всей его, так называемой, ненависти к деспотизму и злу).

Вывод 2-й: не нужно создавать рассадник зла, тогда не придётся его и уничтожать.

6. Конформизм Достоевского. Мнимо - реальное разрешение конфликта методом поиска несуществующих альтернатив

Позиция ЭИИ, Достоевского: "На силу не следует отвечать силой. Нужно искать какие - то другие способы разрешения конфликта…" - часто ставит в тупик тех, к кому ЭИИ обращается с такой рекомендацией.

На вопрос, что он понимает под "какими - то другими методами", Достоевский отвечает уклончиво, пожимает плечами, разводит руками, говорит: "Ну, не знаю… Какие - то другие методы надо искать… Пытаться как - то иначе повлиять…"

Но как? Как в условиях предельного обострения отношений можно умиротворить жестокого и деспотичного "диктатора", который, пользуясь своими преимуществами, и выбора- то часто не предоставляет?.. Ставит человека в безвыходное положение, навязывает ему свою волю, создаёт условия, несовместимые с жизнью. Как его победить, если не силой? А так, - всё - таки, "клин клином вышибают"…

— "Положение данника" рассматривается Достоевским как один из вариантов такого мирного разрешения конфликта. Его позиция: "Иди и договаривайся со всяким, кто согласиться вступить в переговоры", "Иди и соглашайся на любые условия", равно как и позиция: "Ну, наверное, хоть как - нибудь можно договориться, чтобы избежать конфликта" (-ч.и.2) приводит к тому, что тот, кто первый идёт договариваться с превосходящим по силе противником (то есть, ещё до начала противоборства признаёт его победителем) и фактически сдаётся ему в плен (в "полон"). Рассчитывая на его милость и снисходительность и не предпринимая ни малейших попыток к сопротивлению, он фактически дарит ему эту победу. ("Подносит на подушке вместе с ключами от города"). Позволяет ему диктовать свою волю, подчиняется его условиям, педантично выполняет их и следит за тем, чтобы и другие (те, от чьего имени он просит о снисхождении) тоже выполняли эти условия, подчинялись им, не роптали, не бунтовали, не пытались их изменить. (Чтобы не провоцировать этим новый террор и агрессию "победителя")

При жестоком и непримиримом конфликте, кроме сопротивления и уступки (кроме волевого противоборства и "сдачи в плен"), есть какие - то другие варианты?

— Как вариант рассматривается возможность "договориться" с неприятелем, нивелировать конфликт и обратить вражду в дружбу, а конфликт - в мирное и взаимовыгодное сотрудничество: попытаться выгодно продать свою свободу. То есть, фактически стать сатрапом, "шестёркой", перебежчиком, готовым с выгодой для себя продать (сдать в плен) "своих" и стать над ними надсмотрщиком, сборщиком дани ("баскаком"). Но одновременно и стать их поручителем - гарантом их лояльности, покорности и подчинения.

Это имело место в период монголо - татарского ига на Руси: свои же князья своих соплеменников и сдавали, выговаривая для себя и своих княжеств выгодные условия. Ездили в орду за "ярлыками" ("правами на княжение"), отсылали дань , давали ручательства, обязательства, гарантии…

— …И фактически были "марионетками", пособниками завоевателей. Обязаны были расширять их экспансию, жертвуя своими людьми, или поданными своих ближних. Обязаны были участвовать в карательных экспедициях ордынцев, наводили их на города и княжества своих братьев, помогали их завоёвывать и получали "ярлыки" на эти земли

Достаточно было один раз ступить на путь предательства и унижения, чтобы одно преступление против "своих" потянуло за собой все последующие.

И тут как раз уместно вспомнить, что в квадрах объективистов (в квадрах, где деловая логика превалирует над логикой систем) нет жёсткого системного разделения на "своих" и "чужих". Границы размыты: с кем дела ведёшь, тот и свой. А в дельта - квадре отношение к "чужим" намного лучше, чем к "своим" (членам свой семьи, своей системы). Со "своими" там в частном порядке устанавливаются отношения соподчинения и доминирование по - свойски закрепляется: "Какие могут быть счёты между своими? Сегодня ты мне уступишь, завтра я - тебе (может быть) уступлю. Свои люди, сочтёмся."

Иное дело - "чужой". Чужих побаиваются: никогда не знаешь, чего от них ожидать. А потому и задабривают (по этике моральных преимуществ (+б.э.) и принимают по тому чину и рангу, по которому человек себя преподносит. (Отсюда и поговорка: "Важно уметь себя правильно подать"). Уважительно относятся до тех пор, пока новый человек не станет "своим". А там опять устанавливают с ним отношения соподчинения в частном порядке, по факту уступок и неуступчивости.: Если важный чин (или "персона") не проявляет должной требовательности или строгости, с ним (сначала в шутку, а потом и всерьёз) обращаются пренебрежительно. А потом уже (по факту его терпимости к пренебрежению, глумясь, ёрничая, передёргивая), вытесняют на подчинённые позиции.

В этом и заключается то самое "другое" средство разрешения конфликта: с врагом нужно подружиться для того, чтобы его себе подчинить и из "сатрапов" перейти в "серые кардиналы" (стать "серой шейкой", которая головой крутит).

Но, опять же, и эта позиция очень рискованная:
Прежде всего потому, что она - индивидуалистическая: на верхушке этой "частно порядковой" пирамиды есть место только для кого - нибудь одного.

Позиция двустандартная, лживая и лицемерная, потому что делает ставку на злоупотребление доверием доминанта с последующим манипулированием им. (А значит и отвечать за все последствия придётся самому "манипулятору", даже если он снимет с себя ответственность за все последствия.)

Позиция безнравственная по сути, потому что предполагает двойное предательство: предаются "свои" в угоду "доминанту", предаётся "доминант" в угоду "сатрапу", который прикрываясь балансом "своих" и "чужих" интересов работает фактически на себя. Пытаясь через этот "баланс" как - то стабилизировать ситуацию, законсервировать её в этом положении, периодически подпитывая владыку новой данью и принося в жертву жизнь или интересы кого - то из своих. В результате "бразды правления" оказываются в руках "сатрапа", все нити ведут к нему, а он, как кукловод, манипулирует своими марионетками.

Но может "сатрап" всем желает добра, может так будет лучше для всех? Может быть власть его - самая мягкая и деликатная?

— Это он так думает. В действительности всё обстоит иначе. Как показывает история, биология и антропология, власть сатрапа - это власть трусливого и слабого деспота, сопровождается террором, который компенсируется жестокостью, отчасти приглушающей его собственные страхи, в которых он постоянно пребывает (вызванные ощущением непрочности его собственного положения и неуверенностью в лояльности своих подчинённых) , из - за чего его собственные жестокие меры (а где страх, там и агрессия, и деспотизм) никогда не кажутся ему вполне достаточными. Сам конформист при этом оказывается в положении "заслонки" между двумя противоборствующими силами и испытывает давление с обеих сторон, каждая из которых переадресует ему свою агрессию и ненависть к противоборствующей стороне.

Так что он при этом ещё оказывается и буфером, и третьим лишним, и крайним, которого бьют. Сам виноват: "двое дерутся, третий не встревай".

— …Потом его же и обвиняют в превышении полномочий и злоупотреблении властью, вымещают на нём всю досаду за понесённые потери и упущения, срывают на нём свою ненависть, вознаграждают себя за все понесённые потери и упущения, после чего устраняют его как лишний элемент в системе, а долго сдерживаемое сопротивление прорывается с многократно увеличенной силой.

Так что, в конечном итоге вся эта политика умиротворения оказывается ни чем иным, как маслом вылитым на воду во время бури.

— Но даже как временная мера она не всегда бывает оправданной и эффективной: непосильными поборами истощаются ресурсы подчинённой стороны, а привычка пресмыкаться и рабски угождать превосходящему по силе противнику становится второй натурой огромного количества людей, надолго укореняется в них и на протяжении длительного периода времени (исчисляемого веками и тысячелетиями) из поколения в поколение передаётся по наследству.

Монголо - татарское иго считалось невыгодным союзничеством Руси с ордой - не более того…

— В той же степени, в какой рабство считается "невыгодным трудовым соглашением"… Хорошо "союзничество": двести с лишним лет целый народ подвергался террору, терпел геноцид и находился под угрозой полного уничтожения!..

Но ведь бывали же и выгодные завоевания: Британия, завоёванная римлянами, была очень благополучной и мирной провинцией Рима. А знатные бритты в те времена жили в такой же роскоши, что и римские патриции. Всё было тихо, мирно и благополучно…

— …До тех пор, пока из Британии не вывели регулярные римские войска (общим числом сорок тысяч) для защиты римской империи от нашествия вестготов. "Благополучные" бритты остались без прикрытия и им самим пришлось отбиваться от новых завоевателей - англо - саксов, которым они в конечном итоге и подчинились.

И это закономерно: инерция состояния - фактор, который нельзя не учитывать. Привычка жить в рабстве никому не идёт на пользу…

7. "У сильного всегда бессильный виноват". (Позиция Жукова: "жертва сама виновата в своих несчастьях")

Как ни печально это осознавать, но в силу вытесненного из числа приоритетных ценностей аспекта этики милосердия (милосердной этики отношений +б.э.), человек, попавший в беду по причине собственной слабости, доверчивости и незащищённости во второй квадре не вызывает особой симпатии и в наименьшей степени может рассчитывать на сочувствие, помощь и сострадание.

По мнению представителей бета - квадры, со своими бедами каждый человек должен справляться сам. Не обременять своих ближних, а помогать и себе, и другим членам своей семьи, своей системы, реально нуждающимся в помощи. Сострадать надо системе (семейной иерархии, например), заботящейся о благополучии всех своих членов и принимающей их труд, их заботу и поддержку в качестве компенсации и гарантии предоставляемой защиты. Слабый человек, вынужденный пасовать перед трудностями, не способный ни защитить систему, ни поддержать её активным трудовым или иным полезным вкладом, рассматривается здесь как обуза и сострадания не вызывает.

"На нём пахать можно, а он всё жалуется, ищет сочувствия! Хотя сам виноват в своих несчастьях." - говорят про таких в бета - квадре, в которой идеальное общество представляется как некая высоко организованная социальная система, сплотившая в своих рядах сильных и выносливых людей, способных защитить своё сообщество, породившее их и воспитавшее такими сильными, успешными и благополучными. Социальная успешность и благополучие вызывают здесь уважение. Слабость, неустроенность и незащищённость - осуждаются (с позиций доминирующего здесь аспекта (сплочённой) деклатимной волевой сенсорики), попираются, преследуются и предаются поруганию, как социальное зло, ставящее под удар существование самой системы.

Слабый, неустроенный и незащищённый человек здесь вытесняется в разряд париев, оказывается в положении жертвы общественного и частного произвола.

Наряду с ответственностью за собственные неурядицы, на него сваливают и чужую вину: "Семь бед - один ответ"! "Пусть неудачник плачет! Пусть один расплачивается за всех! Один за всё и за всех отвечает. А почему бы и нет? Ведь это справедливо и правильно сто точки зрения силового и могущественного доминирования. У слабого какие шансы на выживания? - Никаких. Слабый обречён на вымирание своей слабостью. Совершая ошибки, поддаваясь слабости и беспечности, он свои возможности уже упустил. И новых шансов ему здесь предоставлять не будут (и другим не посоветуют). Идя на поводу у своих прихотей и искушений он свои жизненные ресурсы (запасы прочности) уже истощил. Оставшись без социальной и экологической защиты, без средств к существованию, он себе жизнь уже безнадёжно испортил. Ему уже не подняться, "ему так и так пропадать" - так пусть пропадает!" - рассуждают здесь. - Кому- то же надо пропадать, чтобы устроенные и благополучные могли жить в полную силу своих возможностей! Чтобы сильные могли развернуться в полном блеске, во всей своей красе, чтоб ещё долго могли жить и благоденствовать, принося себе и другим людям (обществу) пользу, защищая их своей защищённостью. Но опять же, не всех, а только тех, кто "достоин" - тем, кто способен и сам за себя постоять, и в полной мере оценить и чужую защиту и покровительство. (Таких Жуков охотно берёт "под крыло", по - княжески их опекает и формирует из них свою "дружину", способную сослужить ему верную службу.) А от кичащегося своей слабостью хилятика (да к тому же амбициозного и самонадеянного) - какой толк (во второй квадре)? Он только дурной пример показывает, бойкотируя распоряжения сильных мира сего, проявляет крайнюю асоциальность, отстаивая своё личное право на частную инициативу и совершая противоправные (несанкционированные Жуковым) действия, подрывающие мощь и правовые основы (созданной Жуковым тоталитарной) системы. Так почему бы ему (и таким, как он) и не уступить место под солнцем тому, кто сильней и достойней их, кто способен отстоять интересы своего клана, своей "семьи" (созданной им социальной иерархии)? Они - эти сильные, - и заслужили своё право на жизнь, созидая и выстраивая свою защищённость, как крепость, "по камешку". Они заработали своё право на счастье, день и ночь радея о собственном благополучии и своей защищённости. Поэтому своей силой и могуществом они принесут (могут принести) обществу (и созданной ими системе) больше пользы, чем невезучий и немощный своей слабостью.

Наиболее ярко эта позиция проявляется в поведении Жукова, испытывающего нескрываемое моральное и физическое отвращение ко всем убогим, обойдённым, угнетённым. И именно он является непримиримым врагом Достоевского, отстаивающего принципиально противоположную позицию, - ненавидящего насилие агрессию и жестокость во всех их проявлениях, осуждающего равнодушие к чужому страданию и защищающую честь, права и достоинство всех обездоленных, обиженных и оскорблённых.

И конечно, наибольшее осуждение и ненависть ЭИИ вызывает жестокое и глумливое издевательство над чужим горем, садистское наслаждение видом чужих страданий, которое тоже свойственно Жукову и которое он самым беззастенчивым образом проявляет, демонстрируя свою волю и власть. Не считая нужным даже скрывать свою радость, своё удовлетворение видом чужих несчастий, он усугубляет чужое горе циничными и насмешливыми замечаниями, тупой и грубой жестокостью, совмещённой с этакой первобытной ("языческой") радостью, вызванной осознанием того, что не от него в этот раз отвернулись свирепые и могущественные "силы", дарующие или отбирающие у человека удачу: сегодня они поразили другого человека, а не его. (А он, счастливо избежавший немилостей судьбы, от души радуется их выбору: "Пострадавший сам виноват в своих несчастьях. Если обвинён, значит виноват. А если виноват, поделом ему и мука!")

8. Позиция "падающего толкни" во второй квадре

Причина радости как раз в том и заключается, что лично к нему (Жукову) это чужое несчастье отношения не имеет. Лично он (Жуков) не стал жертвой злого рока. Его благополучного и устроенного быта это горе - злосчастье не коснулось, беда обошла стороной, он не стал жертвой чужой алчности, зависти, корысти, обмана, мести. Он от души радуется своему благоденствию и процветанию, пожинает плоды своей защищённости и предусмотрительности, находясь вдалеке от чужих несчастий. Аналогично тому, как равнодушный к чужому горю предусмотрительный и запасливый человек, построив себе надёжное и прочное убежище, наслаждается видом стихийного бедствия, разметавшего по ветру чужое и ветхое жильё, так и он, наслаждаясь видом чужой беды, осознаёт себя победителем в этой жизни. И полагает, что заслужил эту победу постоянной заботой о своей защищённости от невзгод - постоянной заботой о своей силе, о прочности своей власти, об укреплении своих позиций , о своём личном достатке и благополучии, которое само по себе оказывается для него надёжной опорой в жизни и которое он ни на какие эфемерные ценности не променяет. (Что само по себе является доказательством его предусмотрительности, мудрости и прозорливости, его здравого и трезвого отношения к жизни.)

Усилением своей власти, наращиванием своих социальных преимуществ, пополнением своих ресурсов, укреплением своих позиций, наращиванием своего силового потенциала Жуков утверждает превосходство силы над слабостью, которую считает причиной всех бед, а поэтому и изживает её и в себе, и в других примером личной неприязни к попавшему в беду, слабому и незащищённому в социальном и бытовом отношении, человеку. Стремление воспользоваться бедственным положением человека для собственной выгоды, принести его в жертву собственному благополучию (по принципу "сильный должен выживать за счёт слабого"), использовать чужую беду для своей пользы (или для пользы общества) - явление того же порядка: своего рода мародёрство (при котором у слабого человека похищают его законное право на жизнь, считая его "погибшим" ("бесперспективным" в плане реального, действенного служения обществу) или своего рода каннибализм, при котором слабо защищённый человек самим фактом своего убого существования становится удобной добычей: за него некому заступиться, его можно подставить, за его счёт можно нажиться, пополнить свои ресурсы, его имущество можно присвоить, а его самого уничтожить или "поглотить" как свою собственность, как элемент своей системы, которая возвращается к своему законному владельцу, утвердившему свою власть над ним по праву сильного. "Никчёмного человека" можно принести в жертву общественному благополучию (тотемному животному, например, или богам - покровителям племени - им тоже нужно получить свою часть добычи!). Да мало ли, какое можно найти применение слабому и беззащитному человеку, прежде чем он станет окончательно бесполезен!

В мире, где насилие становится основой правопорядка, слабый обречён на вымирание. Слабые там не выживают, сильные - всегда правы. Слабость считается самой большой бедой и самым страшным пороком в обществе, где одной из самых приоритетных ценностей считается сила - программный аспект экстраверта - реализатора бета - квадры - СЛЭ, Жукова. (-ч.с.1 +б.л.2).

Борьбой со слабостью отмечены многие проявления жестокости в поступках Жукова. И конечно, самым очевидным из них является нескрываемое удовольствие, которое он проявляет всякий раз наблюдая страдания других, не упуская случая доставлять себе это удовольствие почаще. Упиваясь собственной жестокостью (которая становится для него своего рода наркотиком), он усугубляет чужое страдание, стараясь побольнее ранить словами и действиями, проявляя себя при этом изощрённым и изобретательным мастером всевозможных моральных и физических издевательств. Программа его волевой сенсорики - суровой, подавляюще беспощадной, как будто указывает ему всегда самую слабую точку (потенциальную "пробоину") в чужой волевой защите. Туда Жуков и направляет свой самый сильный и самый сокрушительный удар, обеспечивающий ему быструю и лёгкую победу.

Аспект этики отношений (+б.э.4) очень тяжело ("неуклюже") вербализуется Жуковым. Его откровения, связанные с этим аспектом, в лучшем случае сводятся к постоянному повторению заученных фраз о доброте и милосердии (из которых самая распространённая: "Я не обижу, я добрый") или отрывков из проповедей в собственной его интерпретации ("Надо делать людям добро. Я вон сколько добра людям сделал!") или поучений: "Не хочешь зла, не делай добра. Потому, что людям верить нельзя!" Но чаще всего своими высказываниями по "предательски слабому" аспекту этики отношений, Жуков открывают самые неприглядные стороны своей натуры, характеризующие его как человека жестокого, мрачного, неуравновешенного, неспособного и не желающего избавляться от власти переполняющих его недобрых чувств и желаний.

Невероятный цинизм, свойственный лексике Жукова, глубоко шокирует, ужасает и отпугивает Достоевского. В свете своих этических представлений Жуков кажется Достоевскому беззастенчивым извергом, не стесняющимся говорить о самых гнусных и тёмных своих желаниях - неким, прибывшим из глубины веков, "допотопным чудовищем", ужасающим своей свирепостью и сохранившим все, присущие архаическим существам, пороки. Удручающее впечатление производит и то обстоятельство, что сам Жуков в этих откровениях ничего плохого не усматривает: считает, что всего лишь называет вещи своими именами, "говорит правду - матку в глаза" (Что само по себе считает своим достоинством: кто ещё скажет человеку правду в лицо? Для этого смелость нужна и сознание своей силы.). Проявляя такую жестокую "прямоту", Жуков демонстрирует смелость и силу - уважаемые всеми (по его мнению) качества. А то, что его "прямота" вызывает в обществе такую реакцию - тоже вполне естественно и понятно: "правду (и правдолюбов) никто не любит". Жуков часто страдает "за правду"… Но ещё чаще - от желания подавлять волю и унижать чувство собственного достоинства окружающих, наталкивается на встречный отпор, на откровенную неприязнь - и страдает (от осознания невозможности быть любимым и уважаемым в силу этих (и многих других) жестоких и негативных черт, свойств и качеств его натуры).


ЧастьII
Концептуальный конфликт сильного и слабого

9. Достоевский. Подавление сильного слабым. Чадолюбивый культ "слабого", "культ ребёнка" в семье как стратегическая манипуляция партнёром через третьих лиц

Как дальновидный и предусмотрительный стратег, Достоевский часто позволяет себе манипулировать партнёром через третьих лиц с очевидной выгодой для себя, с целью контроля над его связями, отношениями, мыслями, чувствами, ощущениями, с целью формирования нужных и удобных ему настроений, ощущений, отношений и связей.

Одной из форм таких манипуляций является "культ ребёнка" в молодой семье, при котором Достоевский (вне зависимости от пола, возраста и рода занятий) берёт на себя функции духовного организатора и "верховного жреца" этого культа, а остальным вменяет в обязанность беззаветно этому культу служить. Ребёнок при этом всенепременно растёт инфантильным (с любым уклоном: инфантильно - изнеженным, инфантильно - капризным, ленивым, инфантильно - невежественным и слабоумным, капризно - раздражительным), чувствует, что им манипулируют и превращается в жестокого и деспотичного диктатора, которому нравится выдвигать всё новые требования, заявлять о всё новых претензиях, настаивать на выполнении всех прихотей и капризов. Как ни странно, но такая позиция "маленького божества" очень удобна и выгодна Достоевскому (уж лучше служить маленькому и слабому деспоту, чем большому и сильному). Как "верховный служитель" и первое доверенное лицо "маленького владыки" Достоевский может и провоцировать его новые просьбы, и передавать его требования непосредственному исполнителю всех этих прихотей - добытчику и главному попечителю (который сейчас находится где - то там на работе, зарабатывает деньги и которому всё недосуг пораньше приехать домой, чтобы пообщаться с семьёй). Собственно, к чему сводится это общение? Со стороны Достоевского - к бесконечным упрёкам, выражаемым в целях профилактики по поводу и без повода. Просто потому, что надо что - то сказать. И это "что - то" должно быть полезным и назидательным уроком, должно работать на укрепление семейных уз, чтобы семья ещё теснее сплотилась вокруг ребёнка (как вокруг объекта всеобщей любви и обожания), чтобы все члены семьи испытывали ещё больше доверия и нежности друг к другу.

Само по себе - это великолепное желание! Проблема - в нарастающем давлении и насильственном сближении членов семьи друг к другу, таком тесном, сильном и замкнутом, что становится трудно дышать. Сама деклатимная модель начинает "разгонять партнёров" по разным полюсам. Кроме того, что Достоевский вытесняет Жукова из сферы его интересов: Жуков и сам своего не упустит, интересами семьи дорожит, относится к своей родной кровиночке, как к плоти от плоти своей - как к самому себе. Упрекать его в недостатке внимания - значит попросту терроризировать, задавать игру в лохотрон, при которой сколько ни откупайся, всё равно будет мало - никогда не расплатишься и всегда будешь находиться в неоплатном долгу. Но проблема в том, что таков Достоевский: он интегрируется в систему для того, чтобы и получить больше, и востребовать больше, опутав основное "силовое звено" (основную, накапливающую экологические - ресурсы структуру) максимальным количеством моральных обязательств, взвинчивая их в цене по собственному эквиваленту. А для того, чтобы не было ни сил, ни желания оспаривать этот эквивалент, и ведётся эта профилактическая обработка посредством упрёков и обвинений, сплошным потоком, направляемых на Жукова: стоит ему только переступить порога дома, как уже оказывается "виноват". (Виноват в том, что пришёл на пять минут позже обычного, виноват в том, что не позвонил и не предупредил перед уходом, не купил ребёнку нужных фруктовых смесей, хотя ему звонили и предупреждали). Система звонков и предупреждений действует безотказно: если ребёнок чихнул, надо срочно позвонить мужу на работу и потребовать, чтобы купил детские капли от насморка и бумажных платков. Надо переполошить его (именно сейчас, во время совещания), чтобы не забывал, для кого живёт и для кого трудится. Чтобы не забывал: главное для него - это семья.

Производя себя в "Верховные Жрецы Всея Добродетели", Достоевский, с высоты своего (часто мнимо - реального) морального превосходства приобретает неограниченные права доминирования. Неограниченные права морального преимущества над партнёром - "главой семьи" (более сильным или старшим по званию), которые позволяют ему и манипулировать им, внушая ему чувство вины за тот или иной "проступок" (например за то, что "сам не подумал, сам не догадался" сделать что - то хорошее важное, нужное для семьи, не догадался купить то, чего в данный момент нет в доме). При всём желании устроить дом как "полную чашу", при всём желании организовать свой домашний быт как нельзя лучше (сверх - благополучный и сверх - избыточный), в партнёрстве с Достоевским Жуков всё равно оказывается виноват в том, что "мало заботится о семье", "меньше всего думает о своих близких", "не чуток и не деликатен с ними", "мало уделяет им внимания, заботы и любви." (И это объясняется ещё и тем, что подсознательно Достоевский ориентирован на "заботливого сенсорика" - Штирлица (на "белого сенсорика"), а не на агрессивного ("чёрного") сенсорика - Жукова. Забота Жукова никогда не кажется Достоевскому достаточной, равно как и общение с конфликтёром никогда не кажется ему безопасным.

И, тем не менее, какое бы место в семейном ранге Достоевский не занимал, он будет "главным по этому этическому лохотрону". Предметом торга (поводом для повышения цены) чаще всего оказывается забота о ребёнке, но могут быть и другие альтернативные варианты. (Например, - посторонние люди, о пользе которых Достоевский радеет и заставит заботиться Жукова (как это было в фильме "Непридуманная история", где жена - Достоевский заставляла приходящего с работы мужа - СЛЭ, Жукова альтруистически работать "тимуровцем" на чужих людей, уходить и искать для себя вне дома полезное и нужное людям "доброе дело"). В качестве подопечных могут предлагаться и близкие люди, и посторонние, и близкие и дальние родственники, знакомые, сослуживцы, друзья.) И всё это - тоже "этическая работа" за чужой счёт по творческой альтернативной интуиции потенциальных возможностей. Для Достоевского главное в этой ситуации - быть требовательным. Где требования, там и контроль. А у кого контроль, у того и власть.

Жуков, чувствуя во всём этом "подвох", "не понимает", зачем он должен постоянно делать что - то хорошее, важное, нужное для чужих ( или не очень близких) ему людей. А Достоевский (продолжая свою игру) ему объясняет, что "просто учит его добру". А на самом деле, конечно становится в привилегированное положение "контролёра - наставника" духовного отца, лидера, учителя, гуру, "отвечающего" за нравственное совершенствование своего партнёра и (главное!) имеющего право требовать, заставлять и наставлять. (А это уже власть, это уже реальное доминирование, по которому Достоевский может и (подсознательно) хочет (в целях собственной безопасности) сравнять счёт с превосходящим его по силе партнёром. И тут, конечно, Достоевский по своей нормативной, контактной иерархической логике соотношений (+б.л.3) становится очень похожим на своего "суперэго" - Максима. Тот, объявляя себя "главным по коридору" или по "умывальнику", тоже пользуется своим самоуправным "назначением" для того, чтобы терроризировать окружающих.

Но, конечно, самым удобным объектом, создающим прецеденты для этических спекуляций, оказывается сам ребёнок. Спекулируя на его капризах, взвинчивая их значимость и себестоимость до небес, Достоевский (вне зависимости от пола) успешно разыгрывает роль "загнанной домохозяйки", "разрывающейся" от обилия домашних обязанностей, изнемогающей под бременем непосильных нагрузок и забот - изображает этакого всемерного радетеля об абсолютно безоблачном счастье в своей семье; требует к себе постоянного внимания, уважения и сочувствия со всеми, вытекающими отсюда моральными и социальными (иерархическими) преимуществами и одновременно создаёт иллюзию главного опорного звена семейной иерархии как социальной системы, выполняет функцию этакого фундаментального элемента, на котором всё держится и без которого семья не может существовать. (Утверждению приоритетов этой сверх значимой роли служат и постоянные напоминания о жертвенных расходах и тратах времени, сил и здоровья на благо семьи, и периодические напоминания о собственной главной роли в семье, выражающиеся вопросами: "Что бы вы без меня делали? А как вы без меня будете обходиться, если со мной (не дай Бог!) что - нибудь произойдёт?!". О том, что с этим человеком может что - нибудь произойти, никто и помыслить не может: он - добрый ангел - хранитель семьи, он - бессменный её духовный руководитель. Он (и никто другой) является её талисманом и залогом всех благ, ниспосланных семье, которая только и существует благодаря его радению, неусыпным заботам, молитвами и добрым помыслам.

Стратегически разыгрывая роль вездесущей "загнанной домохозяйки", которая при всей своей занятости находит время на то, чтобы быть в курсе всех дел, Достоевский, удерживая бразды правления в своих руках, получает возможность "держать руку на пульсе" контролировать действия и намерения каждого члена семьи, позволяя себе контролировать и их чувства и мысли. (Не смущаясь и такими вопросами как: "О чём ты сейчас думаешь? Что у тебя на душе?"). В квадрах решительных (а тем более в квадре решительных - аристократов) такое глубокое проникновение во внутренний мир человека с последующим его контролем считается возмутительно некорректным явлением. Жуков от этих лукавых ухищрений - от постоянных упрёков, бойкотов, контроля и "подпольного" доминирования тоже, естественно, не приходит в восторг.

Преимущественная сила позиции Достоевского в его (аристократичном) этическом (+б.э.1) и возможностном превосходстве (-ч.и.2). Он хорошо устроился: он сразу определил для себя наиболее выгодные позиции. Он вещает от имени ребёнка, требует от его имени новых забав, удовольствий и развлечений, новой опеки и новых услуг - ненужных и нужных. Он уверенно и безапелляционно выражает всё более деспотичную волю своего "маленького императора" (требуя от мужа: "Брось всё и немедленно приезжай домой! Ты нам нужен! Ты обещал посмотреть с ребёнком вечерний мультик! Шестичасовые мультики уже начались!..) А то, что "мультики" после этого начинают мельтешить перед глазами у Жукова, ему до этого дела нет. Культ инфантилизма, захлёстывает и заполняет семью. И Жукову в этом идиотизме отводится главная роль - роль "жертвы и раба детских прихотей", роль "мальчика на побегушках", роль "козла отпущения". И чем смешней и глупее придумывает игровые роли Достоевский, тем активнее он их навязывает Жукову, у которого, соответственно, возникает ощущение, что в его семье НЕ УВАЖАЮТ. А потому и заставляют разыгрывать роль "шута горохового", или "зайчика - побегайчика" перед ребёнком, его друзьями и родителями. Ладно бы нарядили его один раз под Новый год Дедом - Морозом, - это ещё куда ни шло, это нормально для главы семейства, щедрого дарителя и покровителя. Но напяливать на него каждый раз какие - то убогие, смешные маски "мышек", "зайчиков", "ягнят - смешариков" и заставлять его играть дурашливые, детские роли - это слишком ущербно для его программной волевой сенсорики (-ч.с.1): не может самый сильный и могущественный быть самым слабым, самым смешным и глупым. Интуитивно, этически (-ч.и.3, + б.э.4) Жуков понимает, что в этой игре всё не так безобидно, как кажется. И это его пугает больше всего: "маски" имеют обыкновение "приживаться" к ТИМу, "приклеиваться", "прилипать к лицу", накладывают отпечаток на манеру поведения человека, штампами сказываются на мотивации его поступков, влияют на его характер и поведение. Навязанная извне "маска" может "прорасти в личность": в ролевой игре человек может незаметно стать навязываемой ему "социальной ролью", а через неё - самой распространённой для этой роли коммуникативной моделью с последующим переходом к подходящему для этой роли подтипу. А дальше остаётся только удерживать его в рамках подтипа, не позволяя отклониться в сторону ни шаг, корректируя и упрекая каждую минуту, говорить ему: "Ты меня разочаровываешь, ты меня беспокоишь в последнее время!". Так что, и превращение несокрушимого "Командора" - Жукова в "белого - пушистого кролика" в этой связи становится вопросом времени. А иногда и вовсе происходит тихо, безболезненно и незаметно: просто устраивается самое обычное, воскресное развлечение, при котором все домочадцы (включая и отца семейства) прыгают в костюмах "зайчиков" на лужайке перед своим загородным домом вокруг корзинки с яблоками. Прохожие, привыкшие к этому зрелищу, уже не обращают на него внимания, не удивляются: понимают, что "соседи блажат ": через неделю они вот так же будут прыгать в костюмах "телепузиков". Причём, глава семейства будет стараться больше всех, а ещё через месяц - в костюмах "смешариков". А там, одев слюнявчики, будут ползать на четвереньках за компанию со своим новорожденным сыном.

С нарочитой наивностью, лицемерно разыгрывая из себя "святую простоту", упорно отстаивая свою инфантилизирующую систему воспитания, Достоевский может спросить (на "голубом глазу"): "А что, собственно плохого в том, что взрослые часто и подолгу играют с детьми в инфантилизирующие, дегенеративные игры, подчиняясь их детским шалостям, установленным ими "правилам", отдают им на время игры бразды правления, делая их старшими над собой? Почему бы и не доставить детям удовольствие покомандовать взрослыми, почему и не позволить им втянуть их в свою игру, пусть даже самую смешную и глупую? Почему бы этого не сделать?..

И правда, почему?

— Да потому, что нельзя жертвовать психикой и отношениями взрослых людей в угоду детским капризам и прихотям: Опасно и вредно направлять интеллектуальное развитие личности ребёнка (равно как и отношения всех членов семьи) по регрессивному (дегенеративному) пути. Жуков - творческий логик, авторитарный аристократ и ему неприятно чувствовать себя в несвойственной для него роли няньки, хотя, конечно, это - самый простой и лёгкий способ его "размягчить" и умиротворить, что немаловажно для Достоевского, постоянно испытывающего страх перед партнёром (как и все в ИТО конфликта) и ощущающий непрочность своего положения в системе, в семьей (проявление проблематичной мобилизационной волевой сенсорики). Достоевскому тоже нужны гарантии безопасности и защищённости в семье. Поэтому у него и возникает надежда на то, что Жуков, играя с детьми, резко подобреет, смягчится, перестанет выглядеть этаким замкнутым, суровым, - опасным! - таким далёким, отчуждённым и неприступным, как крепость, в которую он превращает свой дом и свою семью. Вид конфликтёра, умиротворённо играющего с детьми Достоевского успокаивает, несмотря на то, что самого Жукова это занятие раздражает: не мужское это дело, - нянчится с малышами, да ещё бесконечно долго, без отдыха и срока, - это его в какую - то "непонятную игру" вовлекают:

"Это невозможно терпеть! - говорит известный музыкальный продюсер СЛЭ, Жуков. - Я прихожу с работы усталый, только отобьюсь от звонков, только сяду в кресло и включу телевизор, как жена тут же переключает на мультики, сует мне в руки одного малыша, другого сажает мне на колени. И начинается: "У - лю - лю, тю- тю -тю!" Могу я хотя бы вечером почувствовать себя человеком и отдохнуть спокойно?! Я очень люблю наших детей (Вы не подумайте, что я плохой отец!), но нельзя же так!!! Я ей говорю, а она обижается… Я чувствую, что она мной манипулирует. И что самое противное, - с помощью детей!.. "

Как стратег, Жуков не может не заметить этих манипуляций. А понимая, что этим партнёр играет на его слабостях, на каких - то его не очень "зорких", не очень "опытных", но уязвимых точках, он конечно чувствует за всем этим подвох, не может не обижаться и не понимать, что его втягивают в непонятную и "не совсем честную" игру. Хотя, с другой стороны (убеждает его Достоевский) - какие могут быть "непонятности"? Это - детская игра и не более того!

"Ладно, допустим, это - детская игра!" - соглашается Жуков. - А во взрослые игры мы когда играть будем?" Когда можно будет нормально, спокойно (без того, чтобы брать ребёнка третьим в постель) провести время с женой? Когда, наконец, можно будет спокойно заняться своей работой, своими служебными делами и обязанностями? Когда, наконец, можно будет объяснить ребёнку, в чём реально заключается чрезвычайно важная и ответственная роль главы семейства? Когда, наконец, ребёнок поймёт, что родители существуют не для того, чтобы прибегать к нему по первому зову и посвисту (как Сивка - Бурка) и развлекать его, смешить до коликов в животе, а для того, чтобы создавать для него и для общества, социальные блага, благоприятные условия существования - строить города, дома, улицы, организовывать жизнь в большой стране, в большом городе так, чтобы это было лучше для всех, - то есть заниматься своим, взрослым делом: созидать, благоустраивать эту жизнь, защищать её. А "строить козу" и "корчить рожи" ребёнку могут и по телевизору. Для этого он в доме и стоит. А у отца, извините, - другие функции и ему "шутом" при маленьком "инфанте" быть не пристало. Как не пристало быть его "живой игрушкой", его "лошадью". Отцу как доминанту системы не пристало впадать в слабоумие, быть слабее слабого, глупее глупого и мельче самого маленького, который при такой "перевёрнутой" (с точки зрения экологической целесообразности) иерархии берёт в свои руки бразды правления, но не вынося бремени ответственности, впадает в истерику, в панику (ощущая страх и ответственность) и разбивает семейный корабль о рифы на ближайшем же повороте.

Жуков меньше всего хочет видеть своего отпрыска слабым, изнеженным, раздражительным и капризным, слабоумным, лентяем. А это как раз и может быть результатом такого инфантилизирующего воспитания, при котором, в первую очередь страдает сам ребёнок, не способный в будущем (вследствие такого "воспитания") унаследовать, знание, опыт и волевые качества отца, принять и передать по наследству дело всей его жизни, как своё. Из - за своего запоздалого развития (из - за своего "застойного инфантилизма") он этого сделать не сможет, или не захочет. Не сможет даже выбрать свой путь, равно значимый и равно достойный тех усилий, который в него были вложены, - такой, чтобы отец мог гордиться сыном, а не стесняться его самого, его слабости и его слабоумия.

И кому же, как не Жукову, радеющему о силе, сплочённости и благополучии своей семьи, о чести и достоинстве рода, о прочности его корней и о социальной успешности всех его будущих поколений, беспокоиться об этом? И кому, как не ему, живущему по принципу: "максимум силы - это минимум слабости" ("максимум прочности - минимум ущерба"), радеть о будущем этих "молодых побегов" его генеалогического древа, - этой настоящей опоры будущих поколений его рода и его семьи, без которой вся его жизнь, вся социальная роль её защитника и созидательная, вся его социальная миссия оказывается лишённой всякого смысла?

Вот за этот жизнеспособный и жизнестойкий волевой стимул и волевой здравый смысл Жуков и воюет в семейном конфликте с Достоевским, вводящим культ инфантилизма и слабости с тем, чтобы самому не выглядеть инфантильным и слабым рядом с сильными и убеждёнными, в своей силе и в своей правоте членами его семьи. Чтобы не потеряться на их фоне и не оказаться изгоем в их иерархии. Чтобы самому доминировать над ними, а не быть ими затоптанным и загнанным в подпол, как мышь. Все эти манипуляции ему (Достоевскому) нужны для того, чтобы с очевидным для себя моральным и социальным преимуществом выживать и бороться за существование в их обществе и в их среде.

10. Позиция Жукова: "Хочешь жить, умей бороться!"

Сила человека, считает Жуков, - в его умении сопротивляться слабости, в умении извлекать пользу и выгоду из своей силы (или чьей - либо ещё) и пользоваться всем этим для укрепления и усиления своих позиций. А вовсе не в слабостях и не в глупостях, хотя этим тоже можно человека сбить с толку и даже подчинить своей воле, но это уже будет подлая и нечестная игра. А против подлой и нечестной игры, да ещё той, которую проводят в отношении его семьи, его самых и близких и дорогих ему людей (а тем более детей!), Жуков всеми силами борется, всеми фибрами своей души протестует, всеми средствами и способами восстаёт. И если в процессе этого жестокого противоборства он не разнесёт такого "лже - наставника" "на куски", - считайте его ещё очень кротким, терпеливым и сдержанным человеком.

Больше всего СЛЭ (Жукова) возмущает лицемерная и ханжеская система двойных стандартов (ЭИИ) Достоевского, которую он (Жуков) подмечает ещё на самых дальних подступах к конфликтёру и адекватно оценивает как сенсорик (исходя из соображений здравого смысла экологической целесообразности), в свете которых весь этот "инфантильный бред" Достоевского, все его этические и идеологические подтасовки , все его бесконечно надуманные, надменные, фальшивые и неискренние придирки, все его поправки и замечания, видятся ему (Жукову) абсолютно вздорными и безрассудными - издевательскими.

Пример:
Чета молодых супругов: жена - СЛЭ (Жуков), муж - ИЭИ (Есенин) и их трёх­летняя дочка (ЭИЭ, Гамлет) жили себе сравнительно спокойно и благополучно до тех пор, пока не приехали погостить к матери мужа (свекрови) ЭИИ (Достоев­ский) в небольшой курортный городок, где муж (военный по профессии, майор, по званию) предполагал на некоторое время оставить на по­печении свекрови жену, находящуюся на девятом месяце беременности. При ближайшем рассмотрении свекровь оказалась высокомерной, ханжески надменной женщиной, ставящей себя в положение духовной наставницы в разговоре с кем бы то ни было. Невестка (преподаватель музыки по профессии) начала страдать от её "наставничества" с первого дня. С утра до вечера она выслушивала её поучения о том, как важно уделять много времени и внимания нравственному воспитанию ребёнка, как важно заниматься с ним духовным образованием и развитием, как важно учить его добру, приучать его к уступчивости и послушанию, как важно прививать желание жить для других и ради других, как важно учить подавлять собственную волю и свои желания во имя добрых дел: "Вот тебе хочется самой поиграть этой куклой, а ты преодолей в себе это желание и отдай эту куклу другим…" - говорила она внучке.

На девочку - прелестную, "маленькую разбойницу" (упрямого Гамлета, ЭИЭ) бабушкины поучения действовали угнетающе: она раздражалась, не слушалась, плакала, спорила.(Вплоть до того, что своей ручкой затыкала бабушке рот, когда ей казалось, что та говорит очевидную ерунду).

Свекровь чуть только ли не плакала от восторга, когда речь заходила о превосходстве духовного над материальным: закатывая глаза и расплываясь в умилённой улыбке, она могла часами говорить о безграничном счастье самопожертвования, о беспредельной щедрости и уступчивости всех, по - настоящему добрых людей. Свекровь навязывала невестке свои приоритеты и ценности, хотела, чтобы и внучка воспитывалась в духе жертвенной, самоуничижительной, альтруистической этики по принципу: "другим - всё, себе - ничего".

Понимая, что столкнулась с какой - то странной формой домашнего сектантства в одном отдельно взятом семейном кругу, невестка, сначала робко, а потом всё настойчивей стала оспаривать мнение свекрови. Начались споры по вопросам духовного и этического воспитания, которые быстро переросли в конфликт. Свекровь, которую шокировали возражения невестки, требовала уважения к своему мнению: "Не говорите со мной таким тоном!" - настойчиво повторяла она. А невестка, зверея и взвинчиваясь от всех её поучений, исступлённо кричала в приступе крайнего раздражения: "Я вам запрещаю забивать голову моей дочери этой бурдой! Я вам не позволю сделать из неё юродивую! Вы не понимаете очевидных вещей! Вы - слабоумная! Или притворяетесь такой! Хотите косить под блаженную - ваше дело! Но свою дочь я вам не позволю калечить! Она должна быть бойцом! Ей ещё предстоит жить в этом мире! Ей нужно быть сильной, волевой, целеустремлённой! Ей нужно бороться за существование! Да… а вы из неё юродивую делаете! А я этого не позволю!.. Ей нужно завоёвывать себе место под солнцем, а вы из неё "овцу" лепите - слабую, безвольную! Хотите, чтобы она собой жертвовала, навязывала свои уступки там, где её об этом не просят, а кому это нужно? Зачем это делать -то? Хотите, чтобы она была хорошей?! А она и так хорошая. Она - умница. А вас послушает, станет дурой. Она пропадёт, если будет вас слушать!.. (и, тут же, дочке:) Наденька, не слушай бабушку… Бабушка глупости говорит. Ты пропадёшь, если будешь похожей на неё… Тебя в детском садике обижать будут…"

Дочка - в рёв. Бабушка в крик. Невестка её перекрывает зычным голосом. Муж - майор (ИЭИ, Есенин) затыкает уши и выбегает из комнаты: "Разбирайтесь тут без меня". Слово за слово, повздорила свекровь с невесткой так, что та наорала на неё - выговорила на повышенных тонах всё, что о ней думала, вывалила всю "правду - матку", "объяснилась" по полной программе. (А тут уместно вспомнить, что дельта - интуиты разговоров на повышенных тонах органически не переносят. И не позволяют оспаривать свою точку зрения. А тем более - критиковать! Да ещё - фундаментальную, идеологическую точку зрения их ЭГО - программы!)

Взорвались обе - и свекровь, и невестка. Свекровь и сама почувствовала, что увлеклась, но отступать уже было некуда. Буквально окаменела, стоя на своём: спорит, ни пяди не уступает. Разругавшись с ней в пух и прах, невестка побежала собирать чемоданы. Потребовала, чтобы и муж собирался, - быстро и по- военному. Кричала: "Я не останусь в этом доме! Здесь все здесь уроды - лицемеры и дураки! - (это уже и к мужу относилось!) - И я не хочу, чтоб моя дочь воспитывалась в этом доме! Не хочу, чтоб она была похожей на вас!". (А это уже был сокрушительный удар по самолюбию свекрови, которая, по общему мнению, считалась самой добросердечной, самой уважаемой женщиной в городе: "Святая женщина! Мухи не обидит! - говорили про ней. Так радовались, что в гости к ней приезжают молодожёны, радовались ожидаемому прибавлению семейства, и вот, пожалуйста вам - результат!)

Муж (ИЭИ) попытался примирить жену и мать, но конфликт уже перешёл в самую жестокую фазу идеологического противоборства двух статиков - аристократов, упорно желающих взять реванш. Невестка примиряться со свекровью наотрез отказывалась: для неё это был вопрос будущего воспитания её детей, которых она хотела видеть в этой жизни "хозяевами своей судьбы" - успешными и благополучными. Это был вопрос их программного мировоззрения, программирование их будущей жизнестойкости и жизнеспособности. А эти ценности ставилось ею на первое место, в свете аспекта её программной волевой сенсорики - мощной, несокрушимой и накопительной, основная догма которой сводилась к тому, что слабости и уступчивости не должно быть места в жизни; слабость разрушительна и нежизнеспособна, слабость - это разорение, немощь и нищета, вечные болезни, страдание, унижение, смерть. Максимум силы - это минимум слабости. Максимум благополучия - это минимум нищеты. Где материальное благополучие, там сила и власть, там и достижение цели, там и успех, и победа, и гарантии будущей успешности, гарантии будущего благополучия надолго вперёд. Альтруизм в эту программу не вписывался, но антагонистически с ней противоборствовал, поэтому и пойти на уступки свекрови невестка никак не могла по глубоко принципиальным соображениям. Она решила вернуться в родной город к своим родственникам.

Муж попытался удержать её, говорил: "Куда ты поедешь в таком положении?! Я тебя сопровождать не буду! Я с мамой остаюсь!" Жена- СЛЭ его отпихнула, собрала всё необходимое, схватила дочку, выскочила на улицу, тормознула такси, - и прямиком на вокзал. На вокзале она ещё раз столкнулась с мужем (дуалом!), который попытался стащить её с поезда. Он кричал: "Оставайся! Ты же не доедешь! Ты же по дороге родишь!" Она ему: " Ничего, - как - нибудь доеду, дотерплю! Но здесь не останусь!"

И доехала, и дотерпела. Мать её встретила и благополучно препроводила в роддом.
Через год супруги подали на развод. Свекровь запрещала сыну воссоединяться с женой. Но настаивала, чтобы девочек (четырёхлетнюю и годовалую) он отсудил себе. (И это при том, что сам он жил в гарнизоне и воспитанием дочерей заниматься не мог.). Свекровь и тут нашлась: она пожелала сама воспитывать девочек, потребовала, чтобы сын отобрал их у матери и перевёз к ней: "Нельзя допустить, чтобы дети оставались у этой недоброй, бесчувственной женщины! Она не сможет воспитать их по - настоящему чуткими, любящими, заботливыми людьми. Она их не научит добру!"

По решению суда обеих девочек оставили с матерью. Судья рассуждала так: если женщина накануне родов оставляет любимого мужа и в течение целого года отказывается воссоединяться с ним, предпочитая оставаться матерью - одиночкой с двумя детьми, значит на то имеются очень серьёзные основания…

11.Подавление слабого сильным.

Жуков ненавидит слабость и самоуничижение как жизненную позицию, сводящую к минимуму право на волевую защиту человека, его жизнеспособность и жизнеобеспеченность - способность противостоять жизненным невзгодам и защищать своё право на существование. К унижающим себя демонстративным самоуничижением нытикам, выпрашивающим снисхождения у человека, как у божества, униженно ползая перед ним, целуя руки, - относится с нескрываемым отвращением. Терроризирует и унижает после этого - сживает со свету - ещё больше.

(Пример - отношения жестокой купчихи "Кабанихи" (СЛЭ) и её безропотной, робкой, беспредельно униженной и постоянно ею терроризируемой невестки - Катерины (ЭИИ), в драме А.Н. Островского "Гроза". Чем больше Катерина унижалась перед Кабанихой, прося заступничества и рассчитывая на расположение, вымаливая у неё прощение за всё, что совершала и чего не совершала, тем больше Кабаниха её ненавидела, тем больше подавляла своей властью и угнетала, ожесточённо терроризировала. Сживала со свету свою несчастную, безвольную невестку, беспредельно страдающую от унижения и навязываемого ей чувства вины. Пользуясь её отчаянием и готовностью взять на себя ответственность практически за любую вину, Кабаниха, чувствуя абсолютную полноту своей власти, подавляет её почти полностью, буквально "стирает её с лица земли", "втаптывает её в грязь" и буквально "смешивает с грязью" (желая закопать её в землю живьём за совершённый проступок). И в конечном счёте доводит до самоубийства, не испытывая при этом ни сожаления, ни малейшего угрызения совести: безвольный человек обречён на страдания, а пострадавший (во второй квадре) сам виноват в своих несчастьях: "Захотела стать "жертвой" - получай полную меру страданий и не взыщи: сама напросилась".).

12. Бессилие провоцирует насилие

Демонстративное самоуничижение, воспринимаемое сильным противником как добровольный отказ от сопротивления (ещё до вступление в противоборство) как признание поражения побеждённым, как демонстрация подчинения. А если при этом оно ещё и сопровождается демонстрацией "раболепных" "знаков подчинения" - "позой подчинения" (угодливым прогибом спины) "мимикой подчинения" (угодливой, натянутой улыбкой сочетаемой с заискивающим взглядом и выражением страха в глазах ) - это естественным образом провоцирует отвращение к "слабаку", которое в свою очередь вытесняет чувство агрессии у победителя и замещает его неким подобием умиротворения, смешанным с раздражением и досадой, вызванной невозможностью добить этого слишком омерзительного в своём унижении слабака. При этом ненависть и презрение к слабому остаётся, поскольку его позиция по прежнему остаётся антагонистической и глубоко антипатичной Жукову, поскольку выражает и содержит в себе всё, что ему Жукову глубоко противно и омерзительно. Поэтому, если даже сам Жуков "добивать" его и не будет - слишком унизительно: отвращение не позволяет ему рассматривать этого "слабака" как противника, он (как стратег) будет терроризировать его через третьих лиц, но ввиду устойчивого отвращения к "побеждённому", удовольствия от этого процесса не получит. Будет действовать как бы "по необходимости", поскольку такие "слабаки", по его мнению, не имеют права существовать на свете. И не только потому, что в защите своей полагаются не на себя, а на других, но прежде всего потому, что в любой системе защиты являются абсолютно провальным "слабым звеном" - "чёрной дырой", в которую уходят чужие усилия, ресурсы и возможности - является тем самым "падающим", который, не будучи в состоянии сам бороться за существование, утягивает за собой жизнеспособных людей, чьи силы могли бы быть большим успехом направлены на какую - то другую более соответствующую их ожиданиям миссию, чем спасение утопающего, который больше всего на свете хочет и сам утонуть, и всех вокруг утопить, просто потому, что предпочитает смиряться перед неизбежной (или кажущейся) обречённостью и уступать, чем бороться и сопротивляться даже при малейшем луче надежды, не позволяя отчаянию победить себя.

Жуков не в состоянии ни принимать, ни оправдывать слабость. Слабость разрушительна, слабость пагубна и обременительна. Слабость - непростительная роскошь, за которую приходится расплачиваться другим. А по какому праву? Почему кто - то может себе позволять оставаться слабым и инфантильным, не желающим принимать на себя ответственность даже за самого себя человеком? По какому праву кто - то позволяет себе злоупотреблять его добротой, делая его заложником своей слабости? И с какой стати он, Жуков должен поощрять эти злоупотребления, вызволяя в очередной раз этого "слабака" из неприятностей, растрачивая на него свои ресурсы и силы, при том, что мог бы найти им и лучшее применение. Жуков - не рассуждающий (не "заботливый") сенсорик. В няньки не годится (это не его профиль), нянчится ни с кем не любит. Он и с детьми малыми бывает суров (до такой степени, что его иногда и од суд отдают: за то, например, что он будучи воспитателем в детском саду травмирует психику малышей обещанием "залить глаза клеем тому, кто не хочет (или не может) их сомкнуть в тихий час.) Если он так "нянчится" с малышами, с какой стати он будет чрезмерно опекать взрослых? (не дай Бог попасть к нянечке-сиделке -Жукову!). А Достоевский ни в чём так не нуждается, как в опеке. Причём, - исключительно душевной, предельно искренней, заботливой, преувеличенной. А в искренность заботы Жукова Достоевский не поверит никогда: вот как только взглянет на его лицо - угрюмо насупленное - так сразу и не поверит. Извиняться начнёт за свою слабость, говорить: "Я тебе, наверное, много хлопот доставляю, много сил отнимаю…" - и при этом заискивающе смотрит ему (Жукову) в глаза, словно желает найти в них опровержение своим опасениям. И не находит. Потому, что весь этот процесс ухаживания Жукова действительно очень изнуряет и выматывает. Даже при том, что он сочувствует и сострадает чужой слабости (хотя ему, при его точке зрения, очень трудно сострадать чужой слабости), ему трудно постоянно притворяться сострадающим, утешать и успокаивать беспокойного, на этот счёт, Достоевского. При том, что оба (конструктивисты, инертные этики) ненавидят притворство. Достоевский боится кому - то быть в тягость, но и без опеки в сложных жизненных обстоятельствах тоже оставаться не может. Чувствует себя виноватым за вынужденную трату чужих сил и средств и очень страдает от чувства вины - слишком разрушительного и противоречивого для него и его деклатимной модели (модели его ТИМа). Быть кому - то в тягость - это так неэтично, а принуждать кого - то заботиться о себе - неэтично вдвойне! А быть вынужденным принуждать кого - то к опеке - и стыдно, и унизительно, и неэтично! Поэтому, ему только и остаётся, что надеяться на искренность чувств, - сострадания, любви и заботы - опекающего его человека, а если Достоевский не видит и не находит в глазах даже отблеска этой искренности, он очень и очень от этого страдает. Собственное положение в семье, в доме кажется ему непрочным. Желая упрочнить его, он становится требовательным по отношению к своим домочадцам.

Пользуясь правами доминирования, будучи главой семьи и системы, Достоевский нередко терроризирует Жукова. Из страха оказаться зависимым от него, Достоевский старается полностью подчинить его, подавить его волю. При этом результатами он никогда не бывает доволен: "У страха глаза велики", а Достоевский боится волевого произвола Жукова и заранее пугается малейшего проявления его агрессивности; боится малейшего проявления его недовольства и раздражения. Страх порождает агрессию. И под влиянием страха Достоевский становится агрессивным, мнительным, подозрительным и нетерпимым. Настраивает против Жукова окружающих, ведёт информационную войну, последствия которой могут быть трагическими для обоих.

Пример:

Пример: свекровь ЭИИ (Достоевский) прожив в активационном браке более шестидесяти лет овдовела, но считала себя виноватой в смерти мужа- Габена, которого действительно (профилактики ради) последние двадцать лет их совместной жизни беспощадно изводила истериками, так что, желая себя оградить от её нападок, он глубоко замкнулся в себе и последние несколько лет ни "узнавал" её, не общался с ней, ни разговаривал. Считая себя виновной в его в его смерти (а умер он в возрасте 85 -лет), она очень хотела последовать за ним, много плакала, мучила себя голодом. В течение десяти лет она находилась на попечении невестки - Жукова (55 лет), которой не легко было за ней ухаживать, но ещё труднее было терпеливо выслушивать всё её бесконечные жалобы, рассказы о том, как её “мучают” в этом доме, как злоупотребляют её слабостью и незащищённостью, пользуются её деликатностью, из - за чего она вынуждена мириться с произволом и грубым поведением своей невестки. Невестка - Жуков невыносимо страдала от всех этих обвинений (+б.э.4), терпеливо сносила их, хотя и пыталась иногда оправдаться: “Да что вы, мама, наговариваете? Кто вас обижает?”. Но эти постоянные жалобы свекрови (которые тут же становились предметом всеобщего обсуждения родственников и их осуждения) её вечные стенания, усугублённые болезнью, старческой беспомощностью и вынужденными пространственными ограничениями, ей переносить было очень трудно. Никто из родственников не мог бы с точностью указать причину трёх инфарктов, перенесённых невесткой - Жуковым за эти десять лет, но вечные придирки, причитания, упрёки свекрови и вызванные ими муки совести всё же сыграли свою роль и оказались здесь не на последнем месте. (По общему мнению, проживи свекровь чуть дольше, у невестки был бы и четвёртый инфаркт. А у свекрови была бы реальная возможность её пережить.)

Этот случай можно рассматривать и как пример взаимного давления на т.н.с.
Прежде всего, свекровь страдала как от собственной физической беспомощности (аспект волевой сенсорики - мобилизационная функция и "зона страха" в модели Достоевского), от необходимости зависеть от доброй воли и расположения своей невестки, этические недостатки которой она отчётливо видела (как то: угрюмость, замкнутость, резкость, вспыльчивость, отсутствие душевности, открытости, доброжелательности; неумение ладить с людьми). Все эти проблематичные качества внушали ей опасение, и она заранее пыталась обезопасить себя, воздействуя на невестку жалобами и упрёками, предостерегая её от возможных проявлений жестокости, которые хоть (по заявлению свидетелей) и не имели место в данном случае, но констатировались свекровью и воспринималось ею как объективный факт. Это несправедливое обвинение обижало и унижало невестку: не было никакого плохого обращения со свекровью, - всё это были её субъективные страхи и домыслы. Так, за что же невестка должна страдать? из - за чего выслушивать упрёки?). Можно, конечно, и оставаться глухим к подобного рода критике. Но тогда уже возникает ситуация характерная для взаимодействия двух стратегов: каждый из которых следует своим курсом, игнорируя замечания другого.

(Сценка в супермаркете: проходят по рядам мать - Достоевский (хрупкая , пожилая женщина), и великовозрастный детина - Жуков (двух- метровый здоровяк). Мать, отбирая продукты в тележку, скороговоркой, этак, приговаривает: “ Ничего я тебе не куплю, и не проси... Лучше и не проси, ничего не куплю, и не проси...” А он добродушно улыбается и так же, скороговоркой, отвечает: “ Да что ты, в самом деле, всё ты мне купишь... Да брось ты, в самом деле... Да чё ты, я не знаю...” Вот так идут и добродушно переругиваются. Точнее, добродушен он - он улыбается, потому что знает, что она выполнит его волю, сделает так, как он захочет. У неё же вид довольно испуганный - она чувствует свою беспомощность и страдает от этого; вот уже много лет, как страдает, и в чём - то привыкла к этому страданию, а в чём - то и не может привыкнуть.)

13. Позиция Достоевского: "Поверь в собственную невиновность и освободись от чувства вины"

Как уже говорилось, из - за интегративных свойств деклатимной модели (требующей цельности и единства мнений) деклатиму испытывать чувство вины (как состояния глубочайшего конфликта с самим собой) очень и очень трудно.

Достоевскому необходимо чувствовать себя невиновным по многим причинам:
  • Прежде всего к этому обязывает его наличие в модели программного аспекта "безупречной этики отношений" "этики морального превосходства" ( +б.э.1 ) и творческого аспекта альтернативной интуиции возможностей (-ч.и.), который её защищает и оправдывает при любых обстоятельствах. Даже при почти полном отсутствии шансов.
  • Инстинкт экологической целесообразности ( ЭКО - целесообразности) не позволяет деклатиму отказываться от такого благоприобретения его модели, как интуиция альтернативных потенциальных возможностей (-ч.и.2) , которая практически беспредельно расширяет границы дозволенного. Поэтому нечего и ожидать, что Достоевский упустит возможность оправдаться даже при абсолютном отсутствии шансов).
  • Вследствие высоких запросов амбициозного и аристократичного аспекта этики моральных преимуществ , а также, вследствие высоких требований к себе и к другим, ЭИИ, Достоевский часто попадает в сложную ситуацию, при которой всю вину и ответственность за неудачу приходится сваливать на кого придётся, или на того, кто эту вину на себя примет. В противном случае ЭИИ себе этой вины не простит.
Если же другой человек эту вину на себя возьмёт, ЭИИ примет это жертву как дружескую помощь, будет благодарен какое - то время, но недолго: зачем ему одно чувство вины подменять другим? Кому понравится чувствовать себя всё время кому - то обязанным?

Долгое время жить в долгу перед кем - то ЭИИ, Достоевский не сможет (как и никто другой). Его амбициозная программа "этика моральных преимуществ" (+б.э.1) не потерпит такого удара по своим приоритетным позициям. Значит, выход остаётся только один: перестать чувствовать себя должником как можно скорее. Прежде всего, это и в интересах "кредитора": зачем ему наживать врага в лице своего "должника"? Так, постепенно возникшее у ЭИИ чувство признательности сменяется обидой и желанием поскорее забыть о долге перед человеком, который его фактически перед самим собой "обелил". Постараться отречься от этого долга, "списать" его куда - нибудь. Хотя бы даже на того, кто его на себя взял.

И тогда в ход вступает следующее рассуждение: "Если человек не виноват, зачем же он тогда признал свою вину? А если признал, значит виноват. А может быть и вправду виноват, только я об этом не знаю, а объективно его доля вины в этом деле существует1. А если виноват, тогда пусть отвечает. Я - то здесь при чём? Получается, моей вины здесь никакой нет!.. И я понапрасну расстраиваюсь…"

1 Типичная "логика самооправдания" деклатима - интуита- объективиста (ЭИИ, ИЭЭ, ЛИЭ, ИЛИ) необходимая ему для повышения самооценки по аспекту этики отношений, приоритетному в квадрах объективистов.

Приободрённый таким рассуждением, ЭИИ спешит поделиться этой новостью со всеми "сочувствующими", которые со своей стороны убеждают его "не оставлять этого так без последствий" (народ хочет крови, жаждет справедливости, что с него возьмёшь?)

"Ты пострадал, тебе и карты в руки! Ты, главное, этого так не оставляй!" - убеждают его "болельщики", и ЭИИ понимает, что теперь он должен возглавить движение "праведно возмущённых", хотя бы для того, чтобы отвести подозрения от себя. (Если он будет слишком мягок с "обвиняемым", его долг перед ним возрастёт, а его вина в этом деле станет очевидной для всех. )

Самооправдание и скорейшее освобождение от чувства вины позволяет ЭИИ превратиться из обвиняемого в обвинителя. (Эту способность ЭИИ к перевоплощению великолепно отразил режиссёр Карен Шахназаров в своём (замечательном!) фильме "Яды. Или всемирная история отравлений", где одна из героинь - неверная жена Катя (ЭИИ, Достоевский), попадаясь мужу на глаза в момент совершения прелюбодеяния с соседом, слесарем Шараповым, всякий раз возмущённо кричала на своего испуганного и глубоко шокированного супруга: "Олег, что ты себе позволяешь?! Как ты себя ведёшь?! Совесть надо иметь!". И тут же, прикидываясь ангелом, лебезила перед соседом: "Извините, Арнольд, идите к себе в квартиру; я сейчас к вам приду…")

Способность мгновенно превращаться из обвиняемого в обвинителя, чаще всего наводит на мысль о самопроизвольном лицемерии, двуличии и дву - стандартности отношений ЭИИ, Достоевского, обусловленной формулой его ЭГО- блока (+б.э., -ч.и.), где изобретательная интуиция потенциальных возможностей (реальных и мнимых) творчески оправдывает любую его этическую позицию и инициативу, какова бы они ни была. А при жестокой статике интровертного этического аспекта (+б.э.1) она всегда будет жёстко непогрешимой. Принимая в деклатимной модели эволюционно - иерархическое направление ( + ) и "преобразуясь" в "этику структурных преимуществ", она оказывается непогрешимой при всех возможных (и невозможных) условиях. И обеспечивает свойством превращаться из обвиняемых в обвинителей и другие ТИМы деклатимной модели.

14. Достоевский. Признание вины

Когда вину отрицать трудно, когда вина доказана и очевидна, Достоевскому трудно верить в собственную невиновность, трудно взваливать свою вину на чужую голову, но ещё трудней закреплять вину за собой. Его программная этика отношений "этика нравственных преимуществ" (+б.э.1) не выдерживает такой нравственной перегрузки (не выдерживает груза вины), занижения самооценки не переносит.

При своей амбициозной "этике нравственных преимуществ" (+б.э.1) Достоевский очень боится общественного порицания и осуждения. Необходимость признавать свою вину приводит его в отчаяние. И тем не менее, он скорее согласится сам признать свою вину, чем будет выслушивать упрёки и обвинения со стороны, которые подействуют на него как удары бича: уж лучше самобичевание, чем публичная казнь. И техника самобичевания у Достоевского отработана наилучшим образом и включает в себя все формы его самозащиты, применяемые в экстремальных условиях.

Достоевский не переносит упрёков и своё публичное раскаяние он выставляет и КАК УСТУПКУ в надежде на то, что кто - нибудь другой (добрый и сочувствующий) В КАЧЕСТВЕ ОТВЕТНОЙ УСТУПКИ попробует его разубедить. С стороны это выглядит как ритуал: ЭИИ, мучимый угрызениями совести, заламывает руки, плачет и причитает: "Ах, это всё из - за меня произошло! Это моя вина, если бы не я, этого бы не случилось!.." (по примеру "добреньких" героинь фильмов сороковых годов страдальчески закатывает глаза, всхлипывает, сморкается в передник). Сострадательный человек, готовый облегчить его совесть, выступает с ответной уступкой, утешает, пытается его переубедит, говорит: "Да нет, что вы, никакой вашей вины в этом нет!.." Достоевский ему возражает: "Ах, нет, что вы! Я знаю, это моя вина! Это всё из - за меня произошло! Если бы не я, этого бы не случилось!.." Сострадательный: "Не корите себя, это не ваша вина…" Достоевский: "Ах, нет!.. Я знаю, что моя!.. Мне нет прощения!"

И так до бесконечности. До тех пор, пока оба не устанут возражать друг другу. Достоевский, чувствуя, что терпение "сострадательного" иссякает, начинает уступать его мнению (а то ещё, чего доброго, передумает, и придётся разыгрывать спектакль заново, с самого начала). Улыбаясь сквозь слёзы (как героини голливудских мелодрам), он, глядя в глаза доброму человеку, с надеждой спрашивает: "Вы действительно думаете, что моей вины здесь нет?". И получив утвердительный ответ, успокаивается.

Хуже, когда соконтактник предлагает разрешить ситуацию общими усилиями. Например, говорит: "Слезами горю не поможешь. Давай сядем, поговорим, обсудим, как можно исправить положение." Достоевского такой вариант не устраивает: это значит, что сострадательный человек НЕ ВЕРИТ в его невиновность, то есть допускает возможность, что Достоевский действительно мог совершить дурной поступок, сознательно причинить кому - то зло. А это уже оскорбительно для самого Достоевского; это удар по самолюбию и самооценке (по его программной этике отношений, моральные преимущества которой он обязан защищать, как последний рубеж).

В свете защиты этих нравственных преимуществ он и распаляется гневом так, что всё вокруг плавится и закипает. С откровенной ненавистью, с выпученными от возмущения глазами, Достоевский обрушивается на "доброхота" с криками: "Оставьте меня! Мне ничего от вас не нужно! Обойдусь я и без вашей помощи!" - отворачивается и продолжает рыдать, уткнувшись носом в спинку кресла (или дивана). (В эту трудную для него минуту ему важно испытывать ощущения сенсорного комфорта, ощущать чью - то мягкость, уступчивость, податливость, чувствовать чью - то физическую поддержку рядом с собой, чьё - то тепло.

Понятно. Спинка кресла для этого подходит больше всего.

— За неимением дружеского плеча, можно выплакаться и в спинку кресла. Главное - ощущать себя "выше этого" (выше подозрений и обвинений), сохранить чувство собственного достоинства или, хотя бы, видимость морального преимущества сохранить за собой.)

И самый худший вариант - это, когда в условиях самобичевания и раскаяния соконтактником Достоевского оказывается его конфликтёр - СЛЭ, Жуков. Как истинный бета - квадрал, он совершенно искренне считает, что если человек сам (и без принуждения) признаёт свою вину, значит действительно виноват: кому охота без достаточных на то оснований выставлять себя на порицание и становиться козлом отпущения? В бета - квадре не так - то легко найти виноватого, даже если кто - то действительно виноват. А тут человек сам признаёт свою вину, кричит во всеуслышанье: "Я виноват!". Раз кричит, значит так оно и есть; ему видней.

Жуков не считает нужным утешать провинившегося. Свою миссию в этот момент он видит в том, чтобы указать человеку на его ошибку, заставить его осознать меру своей ответственности за совершённый им проступок. А для этого необходимо со всей строгостью, его осудить, пристыдить, заставить испытать душевные муки и угрызения совести, чтобы страданиями он искупил свою вину, чтобы больше таких поступков не совершал. Именно эту мягкую (по его мнению) форму наказания (которая всего - то и является "учёбой уму - разуму") Жуков и считает своей первой, основной и единственной уступкой. Других уступок он в этой ситуации Достоевскому не делает. Но Достоевскому и этого достаточно, чтобы посчитать наказание слишком жестоким. И он обрушивается на Жукова со встречными обвинениями (хотя бы уже на том основании, что Жукову никто не давал права усугублять страдания Достоевского строгими выговорами и упрёками, никто не давал права закреплять за ним эту вину только потому, что он сам её на себя берёт, никто не давал права его осуждать.)

А вот сути этих нападок Жуков уже совершенно не понимает: если человек принимает на себя вину, значит он должен на себя принять и наказание; он должен сделать выводы на будущее, чтобы никогда больше не совершать таких проступков. А он, виноватый этот, вместо того, чтобы выслушать наставление и принять его сведенью, возмущается, хамит, дерзит, вместо того, чтобы молчать и слушать ("может он хочет, чтобы его за всё это по головке погладили?!").

Придя к выводу, что "виноватый" слишком много на себя берёт ("много о себе воображает"), Жуков так напрямую его и спрашивает: "Может ты хочешь, чтобы тебя по головке погладили?! Нотации ему не нравятся! Ишь ты, какой!".

Достоевский чувствует себя оскорблённым, Жуков - разгневанным. Тут и разгорается настоящий конфликт: Жуков не понимает, чем вызвана такая агрессивная реакция Достоевского, - что он такого сказал? Он же правду сказал! А за правду ему должны быть благодарны…

Достоевский со своей стороны не понимает, как можно быть таким жестоким и грубым, таким бесчувственным к чужому горю! Ведь видно же, что человек признал свою вину! Так нет, - нужно обязательно высыпать соль на раны, "ткнуть носом" в прежние ошибки, усугубить страдание, заставить снова пережить обиду, заново прочувствовать свою вину и устыдиться собственных деяний… Находятся ещё любители приумножать чужое горе!.. Как будто своего им мало… Что за люди!..