21 декабря 2017

Этико-интуитивный экстраверт (ЭИЭ, Гамлет) – этико-интуитивный интроверт (ЭИИ, Достоевский)



ЭИЭ, Гамлет (бета-квадра):
1. экстраверт; 2. этик; 3. интуит; 4. рационал; 5. негативист; 6. квестим;
7. динамик; 8 стратег; 9. конструктивист; 10. упрямый; 11. беспечный;
12. эволютор; 13. аристократ; 14. субъективист; 15. решительный.
По сочетанию признаков: 
ПЕДАНТ (упрямый-рационал-субъективист).
ЭНТУЗИАСТ (беспечный- решительный -рационал).

ЭИИ, Достоевский (дельта-квадра):
1. интроверт; 2. этик; 3. интуит; 4. рационал; 5. позитивист;
6. деклатим; 7. статик; 8. стратег; 9. конструктивист; 10. уступчивый;
11. предусмотрительный; 12. эволютор; 13. аристократ; 14. объективист;
15. рассуждающий.
По сочетанию признаков: 
МОРАЛИСТ (уступчивый -рационал-объективист)
ПЕРЕСТРАХОВЩИК (предусмотрительный- рассуждающий -рационал)

I. ЭИЭ, Гамлет – ЭИИ, Достоевский. Принципиальные позиции и противоборство их ЭГО-программ.

I-1. ЭГО-программа ЭИЭ, Гамлетаэволюционная, бета-квадровая, негативистская, стратегическая, решительная, упрямая, квестимная этика эмоций (+ЧЭ1) – аристократически-возвышенная эмоциональность правового превосходства.

Эволюционность ЭГО-программы Гамлета в сочетании с негативизмом, упрямством, решительностью, стратегией  и квестимностью с её дифференцирующими свойствами, среди которых противоборство с окружающей негативной средой и увеличение пространственно-временных соотношений, проявляется в стремлении донести до будущих поколений всё лучшее из завоёванных правовых превосходств с требованием продолжить борьбу за их преимущества и привилегии (потому, что если борьбу за преимущества не продолжать, они будут отняты и все достижения предыдущих поколений будут  напрасны).   

ЭГО-программа ЭИИ, Достоевскогоэволюционная,  дельта-квадроваяпозитивная, стратегическая, рассудительная, деклатимная, уступчивая, этика отношений (+БЭ1) – аристократически-возвышенная этика нравственного превосходства сводится к максимализации позитива в этических отношениях.

Эволюционность – стремление сохранить, улучшить и приумножить всё лучшее в этических отношениях (+БЭ) делает Достоевского конформными по отношению к существующему порядку и другим реалиям окружающей его действительности, побуждая находить в них достоинства и преимущества, ссылаться и указывать на них, отстаивать их, охранять, ограждать от распада и деградации, принимать за основу и развивать традиционно и творчески.

Деклатимность с её интегрирующими свойствами, среди которых и объединение с окружающей средой, и сокращение пространственно-временных соотношений, в сочетании с рассудительностью, позитивизмом и стратегией способствует быстрому разрешению конфликтов путём размывания границ понятий добра и зла  и, вследствие этого, поверхностного сглаживания антагонистических противоречий, с целью тотального примирения всех со всеми, для установления благоприятных отношений, которые в последствии можно будет эволюционно развивать и совершенствовать, устремляя их к идеалу.

I-2. Миротворчество ЭИИ, Достоевского. Позиция: «Худой мир лучше доброй ссоры». Беспринципное отношение к обиде и мести (и к вопросу: «что делать с обидой?»). ДЕКЛАТИМНАЯ этико-интуитивная программа самовнушения «отпусти обиду!»

Что значит «отпустить обиду»? Как отпустить? Как воздушный шарик? Как воздушного змея? Превратить в своём воображении обиду из «реального змея», отравляющего своим горьким ядом мысли, чувства и существование, в воздушного (и совсем не страшного!) змея, и отпустить его лететь по ветру под облака? Представить её лёгким облачком, или (на худой конец), тучей, затмившей свет в глазах и омрачившей существование, и отпустить её, прогнав прочь, да ещё спеть вдогонку: «Улетай, туча! Улетай, туча! Улетай!» – так, что ли?

Есть и другой вариант: обиду ещё можно проглотить, как горькую пилюлю, запить водичкой, или чем-нибудь покрепче, и забыть о ней, – она сама и уйдёт (естественным путём через желудок). Этот абсорбционный способ избавления от обиды (сначала проглотить, потом вывести, как отработанный материал) удобен для деклатимов и их деклатимной модели  с её интегрирующими и абсорбирующими свойствами, в силу «всеядности» которых обиду можно и нужно принять в себя – проглотить как горькое лекарство, или  съесть, как лимон, а потом выразить совершенно противоположную эмоциональную оценку, сменив её с отрицательной на положительную: «проглотить гадость не поморщившись», – «съесть лимон  с улыбкой», демонстрируя  обидчикам своё моральное превосходство, как того требует деклатимная, иерархическая этика высоконравственных отношений – ЭГО-программный аспект ЭИИ, Достоевского (+БЭ1), как и  его нормативная логика соотношений (+БЛ3) – амбициозная и субъективно-идеалистическая, позволяющая ЭИИ, Достоевскому занимать право иерархического превосходства (из последних стать первым)  в своём собственным воображении и в созданной в нём мнимой, воображаемой реальности, которой Достоевский творчески (по творческому своему аспекту альтернативной интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ2) подменяет реальную действительность воображаемой – мнимо-реальной, выдавая желаемое за действительное всякий раз, когда ему это удобно и выгодно,  используя для этого свойственную деклатимам самоуверенность, самовнушение и глубочайшую (природную, исконную) убеждённость в своей правоте.

Ввиду присущей ему нерешительности, замещаемой рассудительностью, и в силу  вытесненного на слабый уровень СУПЕРЭГО, на позицию ТНС (точки наименьшего сопротивления) проблематичного аспекта деклатимной  волевой сенсорики (-ЧС4), антагонистично непримиримой своим жестоким цинизмом и волевым подавлением с его ЭГО-программой, –  идеалистически возвышенной этикой  отношений (+БЭ1), Достоевский является принципиальным противником всякого рода насилия и насильственного произвола. Поэтому лучшее, что он может предложить обиженному человеку (в том числе и себе), – это смириться с обидой и с пережитым  унижением,  отказаться от мести, предоставив её Высшим Силам, поверить в неизбежность наказания обидчика Провидением, а поверив в это, отпустить обиду от себя, – отбросить, сказать: «Улетай, обида!», послать её куда подальше в своём воображении (можно вместе с обидчиком), и она улетит. После этого, следуя примирительным заповедям своей идеалистически-возвышенной  ЭГО-программной этики отношений ЭИИ, Достоевского (+БЭ1), обидчика следует простить, как бы тяжела его вина ни была, убеждая себя, что наказание свыше его не минует. После того, как все эти ритуалы примирения с обидой и обидчиком завершены, можно облегчённо вздохнуть и почувствовать себя успокоенным и освобождённым от тяжёлого «инородного» груза в виде угрызений совести за не совершённую месть, которая до этого не давала покоя ни днём, ни ночью, заставляя терзаться обидой и болью за перенесённые страдания и унижения.

Теперь же, благодаря свойственной всем деклатимам (в том числе и  Достоевскому) способности  к самовнушению,  можно считать инцидент с обидой исчерпанным, вернуть себе спокойствие, состояние умиротворения и хорошее настроение. Тучи над головой рассеются, всё вокруг заиграет яркими красками  (благодаря присущему Достоевскому позитивизму), жизнь снова станет приятной, и волноваться уже будет не о чем. По крайней мере, до следующей обиды, от которой миролюбивый и уступчивый перестраховщик (предусмотрительный-рационал-объективист)-ЭИИ, Достоевский  постарается себя оградить. А для этого он попытается примириться с реальным (или потенциальным) обидчиком, будет с ним приветлив и дружелюбен, всем своим видом показывая, что обиду ему он уже давно простил.

Если обидчик снова начнёт унижать ЭИИ, Достоевского и высмеивать его готовность выслуживаться перед  ним, указывая на его беспринципное отношение к обиде и на отсутствие самоуважения и чувства собственного достоинства, Достоевский посмеётся вместе с ним, превращая его издевательства в шутку. Со свойственной деклатимам способностью менять оценку происходящему с отрицательной на положительную и наоборот, что позволяет им оценивать зло, как добро и менять добро и зло местами, Достоевский проигнорирует негативную точку зрения обидчика, поскольку объективное своё унижение в своей собственной субъективной оценке он представит возвышением: «Я выше его насмешек и горжусь этим!» – скажет себе Достоевский, усматривая своё моральное превосходство в том, что он не усугубляет свою вражду с обидчиком, а наоборот, – подчиняясь его террору, беспрекословно признаёт его власть над собой, а. значит, и выбирает самый бесконфликтный способ поведения, тем самым склоняя его к миру. А поскольку мир всегда лучше вражды, соответственно, и миротворец-Достоевский нравственно выше и достойнее своего обидчика.

Следовательно, и все унижения со стороны обидчика, унижают теперь самого обидчика и возвышают миротворца-ЭИИ, Достоевского, прибавляя ему бонусы за переносимые страдания, – его и так пинают, и этак, а он ползает перед своим обидчиком и целует ему руки, умоляя его не бить. Но при этом убеждённо считает себя выше его, потому что таким образом склоняет его к миру. Если разозлённый его пресмыкательством обидчик снова проявит агрессивность, ЭИИ, Достоевский проявит готовность подставить другую щёку для удара. «Худой мир лучше доброй ссоры» – убеждает он себя и других, навязывая всем вокруг своё мнимое примиренчество и не замечая за ним реального попустительства злу.       

I-3. ЭИЭ, Гамлет. Принципиальное отношение к обиде и мести. КВЕСТИМНАЯ, бета-этико-интуитивная программа «Смерть за смерть, кровь за кровь!».

«Пусть ярость благородная вскипает, как волна!» – пусть поднимается хоть до небес, квестим, исполненный благородного гнева за пережитое им унижение, а тем более – бета-квадровый квестим-этик-интуит-решительный экстраверт-ЭИЭ, Гамлет, её удерживать не будет, – не будет отгонять от себя обиду, как кошмарный сон или  видение, потому что чувство стыда за нанесённое ему оскорбление будет преследовать его неотступно. И уж тем более он не будет с улыбкой «проглатывать» эту обиду, – она его взорвёт ненавистью и жаждой мести, если он её проглотит. «Не корми меня тем, что я не ем» – одна из заповедей привередливой  и принципиально разборчивой квестимной модели, жёстко разграничивающей понятия добра и зла,  что особенно ярко проявляется у квестимов-рационалов. И в первую очередь это относится к ЭИЭ, Гамлету – упрямому-рационалу-субъективисту-аристократу, который ни при каких условиях не поступится своими жёсткими, субъективными понятиями о чести и достоинстве, требуя крайне почтительного и деликатного к ним отношения. Пренебрежения к этим понятиям он допустить принципиально не может.

ЭГО-программа Гамлета – квестимная этика эмоций (+ЧЭ1). В мирное время она рассредоточивается и обрушивается на всё вокруг силой беспредельно нарастающих чувств, проявляющихся в блеске его вдохновения в любом виде творчества – в театре, в музыке, в литературе, в искусстве, но в военное время она разгорается, как лесной пожар, нарастает, как стихийное бедствие и обрушивается огненной лавиной  на каждого, кто попытается встать у него на пути и склонить к примиренчеству и отказу от мести.  

На волны ярости Гамлет масло проливать не будет, а наоборот, – погонит их в разные стороны как можно шире, распространит повсюду и всех настроит против своего личного обидчика и, представив его всеобщим врагом, объявит ему  «священную войну»,  натравит на него всех и вся, поведёт против него жестокую и непримиримую травлю, распаляя воинственный пыл своих сподвижников яростной пропагандой,  и никого не оставит  равнодушным к своим мучительным переживаниям за причинённое ему зло и нанесённое оскорбление, которое теперь можно смыть только кровью.

И никто из предполагаемых миротворцев, – известных своей конформностью дельта-интуитивных-этиков-деклатимов (включая и того же ЭИИ, Достоевского) – не посмеет уклониться от участия в этой травле, чтобы самому не попасть на место изгоя.

В квестимной бета-квадровой эмоциональной ЭГО-программе Гамлета решительно всё восстаёт против  отказа от мести,  и беспринципно-лояльного отношения к врагам и обидчикам он не потерпит. 

Он не простит обиду и в силу  субъективизма  своей эмоциональной ЭГО-программы (+ЧЭ1) – никому не позволит оспаривать силу его чувств, возмущённых нанесённой ему обидой,  глубину которой он будет оценивать по своей субъективной шкале, но неизменно по высшему баллу.   

Он не простит пережитого унижения и оскорбления, нанесённого ему этой обидой  и в силу того же бета-квадрового субъективизма посчитает себя вправе не прощать и не простит,  – это его личное право и касается защиты его чести и достоинства.

Он не простит пережитого унижения и из-за контролирующего этот момент бета-квадрового комплекса «шестёрки», – страха унизительного  вытеснения в парии в случае прощения или игнорирования нанесённого ему оскорбления. Гамлет не позволит  на себя даже косо посмотреть в присутствии посторонних, не говоря уже о том, чтобы претерпеть у всех на виду обиду и унижение.

В отличие от деклатима-Достоевского, квестим-Гамлет не размывает и не стирает границы понятий добра и зла и не меняет местами хорошее и плохое, как того требует его разделительная квестимная модель, со всеми вытекающими из этого дифференцирующими свойствами и разграничениями. При всём его ЭГО-программном субъективизме Гамлет  не соглашается с тем, что такие понятия можно нивелировать в зависимости от субъективной оценки, поскольку это противоречит жёстким разграничениям этих понятий его квестимной модели и признаку квестимности, составляющему основу структуры его психотипа.

Гамлет не может отказаться от мести, поскольку это будет противоречить его квестимной справедливой и равновесной логике соотношений (-БЛ5) и её основополагающему принципу «мера за меру», согласно которому мера вины должна соответствовать мере наказания, вследствие чего отказ от мести будет нарушением этого равновесия. Это же равновесие поддерживается и по наблюдательному аспекту его психотипа – равновесной и демократичной квестимной этике отношений (-БЭ7), с её чётким и объективным разделением понятий добра и зла и  бескомпромиссным принципом «око за око», устанавливающим справедливое наказание за причинённое зло.

Никакая психотерапия, никакие воображаемые психо-практики не заставят ЭИЭ, Гамлета отказаться от мести. Он будет целенаправленно стремиться к ней, и никакая сила его от этой цели не отвратит. Он не будет самим собой, если откажется от планов мести. И он погибнет, если их отсрочит и упустит возможность отомстить, – кроме того, что угрызения совести его замучают за то, что он оставил без ответа нанесённое ему оскорбление, причинённую обиду и зло, так ещё и обстоятельства сложатся против него, поскольку враг, зная его намерения,  попытается их нейтрализовать и любыми средствами его (ЭИЭ, Гамлета) устранить.

В основе инстинктивной программы мести, как и в основе любого информационного аспекта ТИМа (представляющего собой совокупность эволюционно и инволюционно развивающихся психологических признаков, которые, в свою очередь, представляют собой совокупность  эволюционно и инволюционно развивающихся психологических свойств, со всеми заложенными в них соционной природой инстинктами, – эволюционно и инволюционно развивающимися био-антропо-генетическими инстинктивными программами) лежит инстинкт самосохранения. Мстительны все, – и квесТИМы, и деклаТИМы.  Меняются только формы мести, зависимые от свойств психотипов и составляющих их психологических признаков и, в частности, признаков квестимности и деклатимности с их различием по пространственно-временным соотношениям. У квесТИМов (с их далёкими пространственно-временными соотношениями) планы мести вынашиваются долго и программы мести срока давности не имеют, деклаТИМы (с их близкими пространственно-временными соотношениями) планы мести  в долгий ящик не откладывают, – мстят по горячим следам. И называют такую месть – «наказанием», поскольку не просто мстят, а именно «преподают урок провинившимся», в силу абсорбирующе-воспитательных целей деклаТИМов, а именно,  –  деклаТИМной модели их психотипов, фундаментально программирующей в них эти свойства на уровне архетипов.

У деклатимов, с их эволюционными интровертными аспектами и инволюционными экстравертными, эволюционные связи и отношения между объектами (а именно, – «прогрессивная среда») меняют сами инволюционные (регрессивные) объекты к лучшему, подтягивая их до нормативного уровня, установленного средой. Поэтому и этик-интроверт-деклатим- ЭИИ, Достоевский по своему ЭГО-программному аспекту возвышенной этики отношений (+БЭ1) с её идеалистически завышенными требованиями в первую очередь занимается этическим усовершенствованием социальной среды с тем, чтобы с её помощью повлиять  на несовершенные, требующие «перевоспитания» объекты.

Таким «объектом перевоспитания» для деклатима-этика-интроверта ЭИИ, Достоевского становится квестим-экстраверт-этик, ЭИЭ Гамлет, эмоциональную ЭГО-программу которого и  подавляет ЭИИ, Достоевский в частном порядке при близком контакте или в широкомасштабном миротворческим движении, требуя от него отказа от мести и примирения с врагом, заглушая и нейтрализуя её в условиях интертипных  отношений полной противоположности

II. ЭИЭ, Гамлет – ЭИИ, Достоевский. Отношения в диаде.

II-1. Взаимодействие по этико-интуитивным и логико-сенсорным аспектам.

Ранний этап их отношений выглядит особенно романтическим: каждый из них видит в другом идеального партнёра – «сказочный принц»- ЭИЭ, Гамлет находит свою скромную, доверчивую, но бесконечно милую, нежную, добрую «Золушку» (ЭИИ, Достоевский). На фоне квестимно-деклатимного влечения, возникающего между ними (в силу дополнения по признаку квестимности-деклатимности), возвышенные чувства ЭИЭ, Гамлета (программный аспект эволюционной этики эмоций +ЧЭ1) поддерживается возвышенной эволюционной этикой отношений Достоевского (+БЭ1). Программный негативизм ЭИЭ, Гамлета смягчается ЭГО-программным позитивизмом ЭИИ, Достоевского.

При этом оба партнёра поддерживают друг друга по творческим интуитивным аспектам: демонстративная уверенность деклатима- ЭИИ, Достоевского в перспективности их отношений (демонстративный аспект интуиции времени +БИ8), рассеивает сомнения квестима ЭИЭ, Гамлета относительно их общего будущего, творческая позитивная интуиция времени (-БИ2) которого активно поддерживает эмоциональную  ЭГО-программу Гамлета (+ЧЭ1), испытывающего необычайный эмоциональный подъём и прилив творческих сил, – ему хочется читать стихи, сочинять музыку... ЭИИ, Достоевский, восхищённый его разносторонней одарённостью, демонстрирует лучшие качества своего психотипа – отзывчивость, преданность, нежность и, стараясь упрочнить и стабилизировать свои отношения с Гамлетом, начинает строить с ним общие  планы на будущее.

Каждый из партнёров как будто парит в облаках, трудности начинаются, когда приходит время спускаться на землю и решать повседневные бытовые проблемы, – думать о хлебе насущном, о крыше над головой, о законных правах и обязанностях. При этом нагрузка падает на сенсорные и логические аспекты каждого из партнёров, расположенные на позициях слабых, проблематичных психических функций на серединных блоках моделей их психотипов.

Важный для решения юридических вопросов аспект логики соотношений у ЭИЭ, Гамлета (-БЛ5) является суггестивным, информации по этому аспекту ему всегда не хватает, полностью удовлетворить его запросы по этому аспекту может только дуал Гамлета, ЛСИ, Максим, у которого аспект логики соотношений является ЭГО-программным (+БЛ1). У ЭИИ, Достоевского этот аспект является ролевым, нормативным (+БЛ3), уровень знаний (и интересов) по нему довольно поверхностный и ограниченный, поэтому достаточное количество информации по этому аспекту Достоевский Гамлету предоставить не может, поскольку сам нуждается в притоке информации по нему. Те же проблемы возникают и при их взаимодействии по аспекту деловой логикисуггестивному у Достоевского (-ЧЛ5) и нормативному у Гамлета (+ЧЛ3), в связи с чем Достоевский не получает достаточной информационной и деловой поддержки  по этому аспекту, не всегда знает, как ему нужно поступать в той или иной ситуации и чувствует себя стеснённым в действиях и (соответственно) в возможностях, что влияет и на его отношение к Гамлету, поскольку интуиция потенциальных возможностей – это творческий аспект Достоевского (-ЧИ2), поддерживающий его этическую ЭГО-программу (+БЭ1/-ЧИ2). Из-за этого Достоевскому  бывает трудно принять правильное решение, а совершив ошибочное действие, трудно признать свою вину, что вынуждает его перекладывать её на партнёра, из-за которого он не получил своевременных чётких указаний.

Ориентированный на дуализацию с программным деловым логиком ЛСЭ, Штирлицем (+ЧЛ1), Достоевский считает себя вправе в этом вопросе полностью полагаться на решения и действия партнёра.

Отсутствие взаимной поддержки по сенсорным аспектам – аспекту волевой сенсорики, активационному у Гамлета (+ЧС6) и болевому, мобилизационному (точке наименьшего сопротивления) у Достоевского (-ЧС4) и аспекту сенсорики ощущений – активационному у ЭИИ, Достоевского, но  «болевому», мобилизационному (точке наименьшего сопротивления) у ЭИЭ, Гамлета  (канал 6–4; 4– 6) расхолаживает и разочаровывает обоих партнёров, каждый из них чувствует себя незащищённым в этом мире и ищет поддержки на стороне. Отсутствие качественной, компетентной и эффективной поддержки по сенсорно-логическим аспектам ставит под удар отношения партнёров и  может обернуться для них реальными неприятностями.

Наглядным примером тому служит печальная история Ромео (ЭИЭ, Гамлет) и Джульетты (ЭИИ, Достоевский),  изложенная в знаменитой трагедии Вильяма  Шекспира.

Квестимно-деклатимное притяжение моделей их психотипов с самого начала сыграло роковую роль для молодых героев при том, что они совсем для других целей появились на балу в доме синьора Капулетти (отца Джульетты, давно и непримиримо враждующего с кланом Монтекки, сыном главы которого был Ромео). Джульетта была «выставлена на смотрины» и должна была приглянуться молодому графу Парису, которого прочили ей в женихи, Ромео отправился в дом Капулетти узнав, что там будет присутствовать его новая пассия, Розалина, по которой он в то время томно вздыхал, поддерживая себя в романтическом состоянии влюблённости, как и положено высокородному кавалеру, чьи мысли непременно должны быть заняты Прекрасной Дамой.

Для программного эмоционального этика-Ромео Розалина была превосходным объектом для томного излияния чувств, пока он, переодевшись монахом, не встретил на балу Джульетту, с которой тут же и обменялся двумя пылкими поцелуями, решившими их общую  дальнейшую судьбу. Квестимно-деклатимное влечение, которое тут же ощутила и Джульетта, ещё больше усилило её  чувство к Ромео, даже при том, что она узнала о его принадлежности к враждебному клану Монтекки.  Джульетта первая дала волю эмоциям, распалив их (ночью, в саду, после бала) размышлениями о Ромео и выразив  готовность соединить с ним судьбу, несмотря на то, что их семьи враждуют друг с другом.

Ромео отвечает ей взаимностью, и вслед за этим уже начинается конкуренция их эволюционных ЭГО-программ, –  эволюционной этики отношений Джульетты (+БЭ1) и эволюционной  этики эмоций Ромео (+ЧЭ1),  направленных на стремительное развитие отношений  с последующим взаимодействием их наблюдательных, инволюционных этических аспектов, – инволюционной этики эмоций Джульетты   (-ЧЭ7) и инволюционной этики отношений Ромео (-БЭ7), слегка охлаждающих эту пылкость предостережениями:

Джульетта:  «Но ты не торопись.

Ведь ты обманешь... 

Не лги, Ромео. Это ведь не шутка.

Я легковерной, может быть, кажусь?

Ну ладно, я исправлю впечатленье

И откажу тебе в своей руке,

Чего не сделала бы добровольно.

Конечно, я так сильно влюблена,

Что глупою должна тебе казаться,

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скромниц,

Мне б следовало сдержаннее быть,

Но я не знала, что меня услышат.

Прости за пылкость и не принимай
Прямых речей за легкость и доступность». (перевод Б. Пастернака)


Со свойственным ей как этику-стратегу размахом и эволюционным, ЭГО-программным этическим максимализмом (+БЭ1), Джульетта тут же даёт волю своим чувствам и клятвам:
«Я все добро сложу к твоим ногам
И за тобой последую повсюду».


В результате возникшего резонанса, усилившего их чувства друг к другу,  в работу включаются их творческие и демонстративные функции, опережая друг друга предложениями по интуитивным аспектам в процессе обсуждения их общих планов на будущее. Творческая интуиция потенциальных возможностей Джульетты (-ЧИ2) подсказывает ей оперативный «план действий» (завтра же организовать их венчание), воздействуя на  творческую  интуицию времени Ромео (-БИ2) с позиций её собственного демонстративного аспекта интуиции времени (+БИ8):   

Джульетта:
«Еще два слова. Если ты, Ромео,
Решил на мне жениться не шутя
,
Дай завтра знать, когда и где венчанье.
С утра к тебе придет мой человек
Узнать на этот счет твое решенье...
В каком часу
Послать мне завтра за ответом?

Ромео:
В девять.»

После того, как время для решающих событий намечено, Ромео с энтузиазмом подхватывает её  идею, откликаясь на неё по аспектам творческой интуиции времени (-БИ2) и  демонстративной интуиции потенциальных возможностей (+ЧИ8) и обещая ей тут же условиться о свадьбе с местным праведником, братом Лоренцо: «А я к духовнику отправлюсь в келью поговорить о радости и деле

А дальше происходит именно то, что и приводит героев к трагическим обстоятельствам вследствие перехода их взаимодействия с сильных аспектов их моделей  на слабые, – логико-сенсорные, расположенные на «слабых», «серединных» уровнях – СУПЕРЭГО и СУПЕРИД. Двое юных, житейски неопытных, ослеплённых любовью подростков обращаются за посредничеством к местному праведнику, брату Лоренцо (ИЭЭ, Гексли), – стороннику неординарных решений, на деле оказавшемся опасным экспериментатором  и составителем сомнительных снадобий, амбициозным, беспечным, трусливым и безответственным человеком. Он и совершает тайный  обряд венчания Ромео и Джульетты. Юным влюблённым – а тем более, этикам, желающим поскорее сбросить груз опрометчивых решений и ответственности за них на компетентного специалиста по этим вопросам, незнание церковных законов простительно. Но незнание законов не освобождает от ответственности за последствия их нарушения. Тем более, трагические. Ни одному из влюблённых, а тем более, стратегов-этиков, стремящихся поскорее достичь желанной цели, и в голову не пришло, что брак, заключённый тайно, при закрытых дверях, без свидетелей, без брачного договора, без оглашения помолвки, без благословения родителей или замещающего их покровителя, не является в полной мере законным, –  его могут оспорить и не признавать.  Но для того, чтобы знать это и об этом помнить, нужно быть предусмотрительным программным деловым логиком, – то есть, не ЭИЭ, Гамлетом, а дуалом Достоевского, ЛСЭ, Штирлицем. В расчёте на его благоразумие и была предложена  Джульеттой идея их свадьбы.  Другой вариант: если бы Джульетта была по психотипу  ЛСИ, Максимом – дуалом Ромео, она бы лучше знала существующие законы и направила бы его прямиком к герцогу Вероны просить покровительства их брачному союзу и заступничества от родителей, тем более, что в  те времена без согласия верховного правителя браки между высшими аристократами вообще не заключались. А, значит, к герцогу за разрешением нужно было бы обратиться в любом случае, и он был бы рад  оказать им содействие, чтобы через их брак примирить две враждующие семьи – Монтекки и Капулетти, из-за кровопролитной розни которых он каждый день терял и оплакивал своих  подданных.

Но разрешать  законным путём возникающие на каждом шагу проблемы юным, влюблённым  этикам-интуитам при всём их желании не удаётся: из всех вариантов решений брат Лоренцо, следуя своей ЭГО-программной  альтернативной интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ1), неизменно навязывает им самый абсурдный и  экстраординарный, запутывая и усложняя их положение ещё больше. Ромео и Джульетта буквально тонут в этом хаосе обстоятельств, идя от отчаяния на любые жертвы, и только один брат Лоренцо чувствует себя здесь, как рыба в воде, подкидывая им всё более нелепые альтернативные варианты решений их и без того сложных проблем.
 
Если бы брак заключался в полном соответствии с законом, – при свидетелях и при покровительстве герцога Вероны, Ромео и Джульетта были бы полностью защищены от взаимных враждебных выпадов их любящих родственников (которые благодаря этому браку по воле герцога бы примирились). Но поскольку всё сохранялось в строжайшей тайне и беспечный (ЭИЭ) Ромео, полагаясь на брата Лоренцо,  не счёл нужным в создавшейся ситуации что-либо менять, не будучи защищён законом и властью герцога, он сразу же после венчания стал объектом провокационных нападок со стороны двоюродного брата Джульетты, Тибальда, к которому он поначалу обратился дружелюбно, но тут же был им осмеян и   стал свидетелем дуэли Тибальда с Меркуцио – своим ближайшим другом, которая и закончилась смертью последнего. Поддавшись ярости, Ромео мстит Тибальду за смерть Меркуцио и убивает его на поединке. Ромео осуждают на изгнание из  Вероны.  Ни во время суда над ним, ни после его  осуждения на изгнание брат Лоренцо за Ромео не заступается и тайну его брака  с Джульеттой князю Вероны не открывает (видимо, время ещё не пришло). Джульетта и Ромео в отчаянии, но их добрый друг, – «местный праведник», – всё тот же авантюрист, брат Лоренцо, предлагает Ромео навестить убитую горем молодую супругу-Джульетту, утешить её и провести с ней ночь до отъезда (консумировать их сомнительный брак, после чего его уже трудно будет аннулировать). Но даже перед отъездом Ромео брат Лоренцо ещё мог посоветовать ему не покидать Джульетту, а взять её ночью с собой и увезти из Вероны, поскольку, оставаясь под властью родителей, она ни себе, ни Ромео принадлежать не может, и, значит, условия её брака с Ромео становятся для неё невыполнимыми. Но и этот выход из тупика ни Ромео, ни брату Лоренцо, ни даже самой Джульетте в голову не приходит. Простившись с Джульеттой, Ромео ночью покидает Верону, а утром её родители уже навязывают дочери замужество с графом Парисом (даже при том, что траур по Тибальду ещё не окончен). Джульетте, противящейся этому браку,  отец предоставляет на выбор два варианта: либо выходить замуж за Париса, либо убираться прочь из родительского дома. Второй вариант Джульетту пугает, хоть и даёт ей возможность освободиться от власти родителей и соединиться с Ромео.  Для отвода глаз согласившись на брак с Парисом, Джульетта идёт за мудрым советом к брату Лоренцо, который мог бы ей кардинально помочь, если хотя бы тогда решился открыть тайну её брака герцогу Вероны и с его помощью выправить ситуацию: вернуть Ромео в Верону,  утвердить его (теперь  уже как законный) брак с Джульеттой, отменить сватовство Париса и примирить через этот брак обе враждующие семьи Монтекки и Капулетти. Лоренцо мог бы и сам открыть родителям  Джульетты тайну её брака с Ромео, при том, что оспорить его они бы не смогли без решения высшего духовенства, и за то время,  пока их дело рассматривалось бы в церковном суде, Ромео с Джульеттой жили бы вместе на законных основаниях, рожали бы детей, а Монтекки и Капулетти нянчили внуков, а там, глядишь, и помирились бы. Но  и этот вариант брат Лоренцо Джульетте не предлагает. Он даже не предлагает ей последовать за Ромео в Мантую, коль скоро отец выгоняет её из дома (сопровождающего для Джульетты брат Лоренцо легко мог бы найти). Но вместо этого «компетентный праведник» замышляет куда более оригинальный план: он предлагает Джульетте сначала притвориться мёртвой и быть похороненной в фамильном склепе, а после тайного возвращения Ромео в Верону отправиться вместе с ним в Мантую. Для осуществления этого плана Лоренцо даёт Джульетте склянку с соком ядовитого растения, обладающим нервно-паралитическим действием  с тем, чтобы в день свадьбы это питьё обездвижило и ложно умертвило её на сорок два часа – время достаточное, чтобы сообщить Ромео о её ложной смерти, вернуть его в Верону  и помочь ему увезти её из фамильного склепа, где Джульетта после похорон должна будет лежать. Джульетта в точности выполнила все его предписания в день своей свадьбы - погрузилась в анабиоз и оказалась погребённой в фамильном склепе, куда и должен был прибыть Ромео. Но на беду весь хитроумный план брата Лоренцо тут же дал сбой: его посланец не только не прибыл к Ромео, но даже не вышел за пределы Вероны из-за начавшейся в городе эпидемии чумы и карантина. А  дальше трагические последствия этой амбициозной нелепости нарастают, как снежный ком: Ромео, узнав от своего слуги о смерти Джульетты, покупает яд, чтобы выпить его на могиле возлюбленной и разделить с ней ложе смерти. В Верону он возвращается  раньше ожидаемого срока и, придя к склепу, встречает Париса,  который тут же пытается арестовать его и предать суду. В последующей схватке Ромео убивает Париса, прощается с  недвижимой Джульеттой, выпивает яд и падает замертво. Вот тут-то, желая предотвратить трагический финал, появляется в склепе и брат Лоренцо. Он поспевает как раз к пробуждению Джульетты, но от трагической развязки её не ограждает: заслышав приближение стражи, он во избежание ответственности  сам спасается бегством, позволяя Джульетте умереть вместе с  мужем, заколовшись кинжалом Ромео. Явившийся на место их гибели герцог Вероны (который, к несчастью, всегда всё узнаёт здесь последним) выслушивает рассказ Лоренцо о трагической любви, тайном браке и гибели юных супругов. Не зная, как расценивать поступки Лоренцо,  герцог оставляет их безнаказанными и примиряет враждующих  Монтекки и Капулетти, а повесть о Ромео и Джульетте с тех пор слывёт печальнейшей на свете. Из-за нагромождения нелепостей и несуразностей, то и дело проявляющихся в нелогичных  поступках юных героев, направляемых «компетентным праведником», братом Лоренцо, эта история вообще кажется невероятной, но известно, что она реально имела место в городе Вероне, в начале XIV века.

Если бы, действуя с позиций своих слабых логических аспектов (по каналам 3–5; 5–3), юные герои были хотя бы более осторожны и не подчиняли бы так рискованно свои поступки безудержным чувствам, если бы хотя бы у одного из них преданность проявлялась в благоразумии, логической продуманности действий и своевременном интуитивном прогнозировании их последствий, исход этих событий был бы совершенно другим. Они бы в первую очередь подумали о конкретных, реальных условиях, необходимых для их совместной жизни, и о прочной их юридической защите, а не пускали бы этот вопрос на самотёк, перекладывая его на плечи фактически постороннего им человека и откладывая его решение на неопределённый срок. Да и сам брат Лоренцо во всех своих действиях был безрассуден: не говоря уже о сомнительном тайном венчании и прочих рискованных поступках, включая и опасный эксперимент с усыпляющим зельем. Как бы он объяснил родителем Джульетты её бесследное исчезновение из склепа, если бы его план удался? И кем бы потом её посчитали, если бы встретили в Мантуе, в доме Ромео? И что стало бы с ней, с её жизнью и репутацией при условии, что эти события происходят в эпоху разгула средневекового мракобесия? Её бы насильно вернули в Верону и  осудили церковным судом (чтоб впредь не улетучивалась после смерти из склепа). И кем по сути был этот священник Лоренцо, если не подумал об этом?

В конечном итоге, именно «провал»  по сенсорно-логическим аспектам и, как следствие, поиски поддержки на стороне (в данном случае – у самонадеянного авантюриста, брата Лоренцо), сыграли роковую роль для обоих влюблённых. Но та развязка,  которая для них стихийно и трагически сложилась, всё же оказалась лучше, чем если бы Джульетта сбежала с Ромео из склепа и тем навлекла на себя подозрение и все последующие обвинения, которые бы только обострили вражду между семьями Монтекки и Каппеулетти и привели бы юных героев к ещё более трагичному исходу (включая и позорную казнь). И неизвестно, как бы повёл себя в этом случае виновник их бед, брат Лоренцо, –  руководитель и автор «хитроумного» плана их «счастливого» воссоединения после ложной смерти Джульетты. С судьбой и со смертью в обманные игры играть не рекомендуется. И счастье обманным путём добывать себе тоже не следует, когда есть прямой, простой и законный путь, которым можно было легко воспользоваться. И к лукавым, обманчивым доброжелателям тоже не следует обращаться, даже если они слывут местными «праведниками», –  печальная история двух наивных возлюбленных это убедительно доказала.   

ЭИЭ, Гамлет и ЭИИ, Достоевский – два самых ранимых и склонных к суициду психотипа, и вынужденное взаимодействие по проблематичным для них логико-сенсорным аспектам при неблагоприятных условиях приводит к трагическому исходу, особенно если в решениях главных вопросов они полагаются на помощь ложных и некомпетентных друзей.

II-2. Взаимодействие РЕШИТЕЛЬНОГО ИНТУИТА-ЭИЭ, Гамлета и РАССУЖДАЮЩЕГО ИНТУИТА-ЭИИ, Достоевского. 

Тема Ромео и Джульетты находит отклик и в фильме «Проводы белых ночей» (СССР, 1969), снятому по одноимённой пьесе Веры Пановой. Действие происходит в  период «хрущёвской оттепели», когда становится популярным свободный от  жёсткого идеологического контроля авангардный стиль молодёжной культуры «шестидесятников».  На балу, в романтической обстановке праздника на Неве,  встречаются «сказочный принц» – необычайной красоты популярный журналист, переживающий творческий кризис, двадцатишестилетний Валерик (ЭИЭ, Гамлет)  и его «Золушка», – скромная, невзрачная сиротка из рабочей семьи, заводская монтажница-Нина (ЭИЭ, Достоевский), у которой никого на всём свете нет кроме заботливого брата Кости и работящих друзей из его бригады. Романтическая обстановка летнего праздника быстро сближает Нину и Валерия, оценившего миловидность и наивную простоту девушки. Он решается провести эту ночь с ней  в надежде, что её искренность и чистота помогут ему воспрянуть духом, преодолеть творческий кризис, скрасить его одиночество в этот вечер и внести приятное разнообразие в его жизнь. А поутру они проснулись, и ему показалось, что он действительно в неё влюблён. И день был такой солнечный, ясный, и девушка так светилось уверенностью в их будущем совместном счастье, что не поддаться этому настроению было невозможно. В тот же день Нина принесла к нему свой чемодан, переселилась со всеми вещами и даже с любимым плюшевым мишкой, давая понять, что отныне они будут неразлучны. Ещё какое-то время они поддерживали романтические настроения прогулками по летнему Ленинграду, Нина сопровождала его на гламурные и богемные тусовки и наслаждалась своим счастьем сполна. Спустя несколько дней она привела Валерика к себе домой и познакомила с братом. Тут же набежали и друзья из его бригады, друзья друзей, мастер цеха и однополчанин их отца. Валерик быстро оценил ситуацию и со всеми стал общаться по-свойски, чему заводские ребята ещё больше обрадовались: «принц» оказался «своим в доску парнем». Развеселившаяся Нина как стихийный организатор этих «смотрин», накрывая на стол, подбросила гитару Валерику: «На-ка, сбренчи что-нибудь!». Но тут запал у Валерика кончился,  развлекать эту компанию он посчитал для себя унизительным (сейчас напьются, сами будут себя развлекать) и, сославшись на неотложные дела, тут же, опрометью, он бежал из этого дома, чувствуя себя обманутым и униженным самой затеей этих «пошлых» смотрин. Тем не менее, Нина с наивным упорством продолжала ходить за ним по пятам. Придя с ним на репетицию пьесы «Ромео и Джульетта», которую она до этого не читала и не видела, она, посмотрев сцену утреннего прощания Ромео с Джульеттой, наивно спрашивает: «Он что, её бросил, да?», – и этим вопиющим невежеством шокирует всех присутствующих. Один только режиссёр восхитился её этической прозорливостью: она тонко подметила, как поспешно прощается Ромео с Джульеттой, опасаясь быть застигнутым у неё и казнённым. Это спешное прощание Нина приняла за страх и малодушие Ромео, которое может обернутся для Джульетты предательством. Сама же Нина предавать своего Валерика не собирается, тем более, что ждёт от него ребёнка. Она пытается устранить все препятствия на пути их законного брака. Но Валерик женат и в суд за разводом идти не хочет, – это же так унизительно, когда пишут в газетах о гражданине таком-то, который развёлся со своей женой. А в те времена, желая повысить ответственность и уважение советских граждан к семье как к «ячейке общества», именно так и поступали: сообщали о разводе граждан в газетах, и это считалось унизительным. Зная это,  отважная Нина согласилась добыть для Валерика разрешение на развод. Из своей беременности она уже тайны не делала и была уверена, что бывшая жена Валерика в просьбе ей не откажет. Хотя причины для отказа у бывшей жены всё-таки были: она считала Валерика опасным соблазнителем и, чтобы охладить пыл влюблённых в него наивных девушек, удерживала его официальными узами брака. Но в беседе с Ниной она смягчилась и подписала заявление на развод. На вечеринку (по случаю удачной премьеры  спектакля «Ромео и Джульетта») Нина принесла это заявление Валерику, как трофей. Но вместо ожидаемой благодарности Валерик окатил её холодом презрения, не скрывая намерений разорвать с ней все отношения. Нина с ужасом следила за происшедшей в нём переменой, силясь понять, чем она провинилась перед ним.

А причина проста: решительный-интуит ЭИЭ, Гамлет устаёт от инфантилизма рассуждающего-интуита ЭИИ, Достоевского – устаёт от его наивного (и часто наигранного) простодушия, от его наигранной доверчивости, наигранной дурашливости. В свете всех этих качеств Достовский не кажется ему надёжным партнёром, а тянуть его вместе со всем его довеском «нерастраченной детской ребячливости», которую ЭИИ использует как необходимую ему защиту (и ограду) от реалий окружающей его жестокой действительности, Гамлету тоже не под силу. Точнее, он не видит свою миссию в том, чтобы растрачивать свои  силы на всё более разрастающийся инфантилизм Достоевского, охватывающий всё большие сферы их общего взаимодействия и потому всё более обременительный.

Гамлет не видит смысла в том, чтобы и дальше подпитывать своей деликатной поддержкой иллюзии Достоевского. Сама мысль, что ему всю жизнь придётся работать на «розовые очки» Достоевского, чтобы он и дальше принимал желаемое за действительного, отгораживаясь от всего мира добытой уступками  ложью, как щитом, Гамлету претит, поскольку слишком противоречит его беспощадно-суровым бета-квадровым убеждениям, от которых он и сам порой не прочь отгородиться и найти спасение, чтобы хоть во что-то хорошее и светлое верить.

Но видя, как Достоевский использует любую возможность, чтобы оградить себя от разочарований, видя, как отчаянно он боится разочарований и борется за свои иллюзии, Гамлет на первых порах из жалости ему подыгрывает, уступая и подчиняясь ему всё больше и больше, исполняя его желания, следуя его завышенным требованиям, которые тут же становятся нормой и точкой отсчёта для новой, ещё более претенциозной и строгой системы требований. Даже высокий  уровень отношений, навязанный Гамлету Достоевским, является своего рода защитой от реалий окружающего мира и подстраховкой (перестраховщика) ЭИИ, Достоевского от возможных разочарований – с таких возвышенных отношений его уже не сбросят на землю: слишком рискованно так его разочаровывать, – проще укрепить выстроенные в мечтах Достоевского воздушные замки, подкрепляя его иллюзии реальными делами. Гамлет прекрасно понимает, что оставаясь с Достоевским, он всю жизнь будет достраивать и надстраивать эти воздушные замки, – работать детской забавой  (затейником и сказочником Оле-Лукойе) для  инфантильного увальня-Достоевского, а закончится всё это для него крахом – крушением надежд и амбициозных планов самого Гамлета, – то есть всем тем, к чему действительно имело смысл приложить силы и потратить время и возможности.  А оставить ревнивого и цепкого деклатима-Достоевского и  полностью разорвать с ним отношения, – тоже оказывается не так-то легко:   Достоевский за Гамлета уже держится, как за спасательный круг, – он уже столько времени и сил потратил на то, чтобы подчинить Гамлета себе и заставить его работать на себя и свои иллюзии, что теперь не в силах от всего этого отказаться. Он привык к романтичности и высокой духовности Гамлета, к его богатому воображению, которое служит для Достоевского и утешением, и развлечением;  привык к рыцарской преданности Гамлета, к его самопожертвованию, героизму, – как же он может допустить, чтобы всё это ушло из его жизни?! Достоевский будет бороться за Гамлета, будет пытаться вернуть его любыми средствами. Будет ходить за ним, преследовать его, подсылать к нему общих знакомых для переговоров, будет приманивать его чем-то важным и интересным, будет привязывать к себе Гамлета их общими детьми. Если и это не поможет, будет «погибать» у него на глазах, давая понять, что нет для него жизни без Гамлета. Замкнётся в себе, пугая всех окружающих собственной отрешённостью и кажущимся равнодушием к своему отчаянию. Или станет компрометировать Гамлета другими способами, – разрушая всё то, что ещё недавно составляло смысл и ценность его жизни. Главное, – чтобы все видели и осуждали Гамлета за его жестокость и за доведение Достоевского до отчаяния и самоубийства, а это, между прочим, – уголовно наказуемое преступление!

Вот и придётся Гамлету снова понянчиться с Достоевским, – поводить его по врачам, взять над ним опеку, ублажать, угождать, исполнять все его желания и капризы, а чуть замешкается, – пожалеет: опасная склянка у того под рукой.

И опять приходится Гамлету отступать от давно вынашиваемых и не осуществлённых планов.  Он теперь работает сиделкой и утешителем для Достоевского. Он теперь несчастнейший человек, который забыл себя, отказался от всего, что ещё недавно составляло цель и смысл его жизни, и растрачивает себя на прихоти истеричного и мнительного Достоевского. Зато теперь все его (Гамлета) жалеют, ему сочувствуют и восхищаются его преданностью и долготерпением.

Оказавшись в тупике, Гамлет и сам в приступе отчаяния  начинает подумывать о самоубийстве. Но только Достоевского, уверенного в собственной  беспредельной доброте и отзывчивости, это не проймёт. Разве он, Достоевский, при  всём его добросердечии способен причинить кому-либо вред, а тем более довести до отчаяния и самоубийства?

Достоевский в жизни этому не поверит! До инфаркта нескончаемыми упрёками и нытьём ещё может довести СЛЭ, Жукова, – такие факты имели место, а с Гамлетом Достоевский всего лишь быстро меняет настроение на противоположное (по наблюдательной -ЧЭ7 ), делает вид, что воспринимает отчаяние Гамлета как шутку и обращает его в игру (обычный его приём по творческой альтернативной интуиции потенциальных возможностей -ЧИ2), отвечая на зловещие предупреждения Гамлета весёлым, заливистым смехом. Гамлету, шокированному таким внезапным поворотом ситуации, приходится подыгрывать «веселью» Достоевского, – подлаживаться и хохотать вместе с ним над собственным отчаянием. При этом для накопившейся злобы и раздражения уже не остаётся места: все эмоции уходят в смех, который тут же и приносит облегчение – разрядку катарсисом. Достоевский при этом кажется таким искренне весёлым и беззащитным, что подозревать его в злом умысле Гамлету уже не приходится. И одновременно с этим Гамлет понимает, что Достоевский защищён, как бронёй,  своим инфантилизмом, нарочитой «слепотой» и дурашливостью, живёт в этой скорлупе и видит только её внутреннее, идеалистическое изображение внешнего мира, упрямо настаивая на его объективности. И разбить эту скорлупу не удаётся, – Достоевский оказывается «крепким орешком», Гамлету он не по зубам. И что тут остаётся делать, кроме как признать себя бессильным что-либо изменить и посмеяться над своим отчаянием и безысходностью, которое оказывается очень легко можно обратить в игру и  шутку?

А играть Гамлет умеет и подыгрывать тоже. Игра – это единственное, что ему остаётся, чтобы выбрать для себя удобную форму отношений с Достоевским и отойти на безопасную дистанцию. Гамлет начинает понимать, что с Достоевским можно кривляться, можно сюсюкать, подыгрывая его инфантилизму, разговаривать с ним, как с малым ребёнком. А можно, кривляясь и иронизируя, разрушить его идеалы. А почему бы и нет? Игра есть игра, и каждый в ней выбирает свои правила и приёмы. И именно такой способ выбирает Валерик (из фильма «Проводы белых ночей»), чтобы избавиться от назойливой идеалистки-Нины,  когда на вечеринке с циничной насмешкой поёт в её присутствии оскорбительные для неё куплеты о любви Ромео и Джульетты («Ах, как они любили! Ах, ах, ах!»). К тому времени он уже давно играет с ней «в поддавки», используя её одержимость любовью в своих целях, – для получения развода с предыдущей женой, – Нина  разыгрывает из себя наивную, доверчивую глупышку, как с дурочкой он с ней и обращается. Финалы в фильме и в пьесе представлены разные: в пьесе Валерик выгодно женится на дочери высокопоставленного чиновника, чтобы  осуществить свои грандиозные планы. В фильме он отказывается от выгодной женитьбы  и возвращается к Нине после рождения их общего ребёнка.

II-3. Мнимый идеализм ЭИИ, Достоевского.

Если разбить иллюзорную «скорлупу» Достоевского, из неё такие монстры и демоны полезут, что куда там! Все  самые  архаичные страхи и ужасы волевой сенсорики деклатимной модели (-ЧС) – «точки наименьшего сопротивления» (ТНС) Достоевского – его «болевой» мобилизационной психической функции (ПФ4) и болевому аспекту волевой сенсорики – извечной его «зоны страха» и ЭГО-программной волевой сенсорики конфликтёра ЭИИ, Достоевского, – СЛЭ, Жукова (-ЧС1), выползут из самых тёмных глубин его подсознания и затопят своей чернотой всё вокруг, обращая свет в тьму, предвещая крушение мира. От этих страхов и ужасов, – от этой демонически страшной, беспощадной  и тёмной силы (-ЧС), подавляющей его ЭГО-программную идеалистически возвышенную этику отношений (+БЭ1), по сути и защищает себя тотальным идеалистическим субъективизмом ЭГО-программный объективист-Достоевский.

Уровень СУПЕРЭГО у ЭИИ, Достоевского, – субъективистский и состоит из субъективистских аспектов: из деклатимной логики соотношений (+БЛ3) и деклатимной волевой сенсорики (-ЧС4) – ЭГО-программных  аспектов деклатммов-субъективистов ЛСИ, Максима (+БЛ1) и СЛЭ, Жукова (-ЧС1).

Прикрывая и защищая свои страхи по ТНС ЭГО-программным этическим идеализмом, Достоевский сохраняет не только целостность своего мировоззрения, что необходимо ему, как носителю этой ЭГО-программы, но и целостность своей деклатимной модели, а значит, и целостность своей психики, сохраняя при этом все её природные свойства и все психологические свойства своего психотипа и своей деклатимной модели. Именно эта ответственность перед своей психикой и ЭГО-программным этическим мировоззрением и заставляет Достоевского так отчаянно и яростно защищаться от разочарований, напрягая до предела все свои силы, не исключая для себя и  насильственные, жестокие меры по отношению к тем, кто его разочаровывает. Его ЭГО-программная предусмотрительность, рассудительность и объективизм работают на эту его идеологическую гипер-защиту. Ради этой самозащиты Достоевский  и терзает других упрёками, заставляя их мучиться угрызениями совести, изводит их надуманными претензиями и ложными обвинениями, возводя на них напраслину, и  (любыми средствами!) отводит вину от себя (чтобы не расщеплять  угрызениями совести свою целостную деклатимную модель и не доводить себя до расщепления своей психики – до шизофрении). Ради этой идеалистической целостности ЭИИ, Достоевский, в силу  свойственного деклатимам самовнушения, заставляет и себя, и других, принимать желаемое за действительное. Глубокие и очевидные разочарования для Достоевского как для этика-позитивиста-стратега-деклатима оказываются наиболее сокрушительными и разрушительными для его психики.

II-4. Конформизм ДЕКЛАТИМА – ЭИИ, Достоевского и нонконформизм КВЕСТИМА- ЭИЭ, Гамлета.

Крушение иллюзорного мира и идеалистических надежд Достоевскому пережить трудно. Без разрушительных последствий это никогда не проходит. В лучшем случае он станет истериком, скептиком, пессимистом, циником с садистскими наклонностями, для чего и начнёт выпускать порождённых его воображением монстров в окружающую его реальность, постепенно превращаясь в гонимого неотступными страхами истязателя, уничтожающего всё то, что, как ему кажется, может ему навредить, – становится тотальным и непримиримым перестраховщиком, неумолимо сковывающим всех вокруг своими абсурдно-жестокими запретами, медленно склоняясь к общей деградации и безумию.  В худшем случае – его психика, не выдержав разрушения и расщепления, прячется за осколок его идеалистического мира, который и ограждает крохи его угасающего сознания от жестокой действительности.

Примером тому является убитая горем и потерявшая рассудок Офелия (ЭИИ, Достоевский) в трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский». Надо признать, что смерть близкого человека ЭИИ, Достоевский как убеждённый идеалист (да ещё христианин) может перенести с должной покорностью и смирением. Подчиняясь объективным обстоятельствам, он подумает о бессмертии души дорогого  ему человека, о том, что она (ввиду его добродетелей) непременно должна оказаться в раю. А признав это, он погрузится в скорбь, обратится к молитвам, но отчаянию предаться себе не позволит: отчаяние – грех! Да и у самого ЭИИ, Достоевского, аспекты программной этики отношений (+БЭ1) и наблюдательной этики эмоций (-ЧЭ7) – позитивистские. Приобщаясь к настроению окружающих,  как это свойственно деклатимам по их альтернативной этике эмоций (-ЧЭ),  ЭИИ, Достоевский, выдержав положенный срок траура, может и обратиться к веселью, если наступят весёлые праздники, и рядом появится тот, кто его смешит и развлекает.

Поэтому и Офелия, пережив даже насильственную смерть отца (на всё Божья Воля!), по истечении  траура, вполне могла бы приобщиться к придворным увеселениям, если бы не мучилась угрызениями совести, не чувствовала себя виноватой и в нелепой смерти отца, и в бедствиях, поразивших её возлюбленного принца Гамлета, – если бы не чувствовала себя предательницей его интересов, не осознавала себя орудием интриги и преступлений его врагов  – если бы не мучилась разрушающим психику осознанием своей вины за то горе, которое она уже причинила и ещё причинит двум оставшимся ей близким людям – её брату Лаэрту, вынужденному теперь мстить за смерть их отца, и возлюбленному принцу Гамлету – непосредственному виновнику этой смерти.  Вот эти страхи, наряду с разочарованиями в справедливом и гуманном устройстве окружающей её реальности, были теперь сильнее всего, поскольку разрушали её истовую веру в Высшее Милосердие и Высшую Справедливость, а, значит, полностью лишали её защиты и  поддержки на будущее.

Её этический максимализм (+БЭ1) при этом теряет идеологическую опору: зачем искать защиты у Всевышнего, если мир устроен так негуманно и неправильно? А если не у Всевышнего, то у кого? И как можно жить в этом жестоком мире без защиты, позволяющей сохранить иллюзии и верить во всё хорошее? Когда-то она верила в отцовскую заботу и любовь, но обманулась в нём, после того, как отец выставил её как приманку для проверки истинных чувств и состояния психики Гамлета. Она потеряла уважение Гамлета из-за этой проверки: он понял, что её сделали орудием интриги его врага, короля Клавдия, и она сама знала, что это так, но перечить воле отца не могла. Перечить отцу – грех! Как любящая и благонравная дочь она всегда и во всём была ему покорна, – так учит церковь, так велит закон! От отца и от брата у неё не было тайн. И хотя она знала, что оба предубеждены против ухаживаний принца Гамлета (она, дескать, ему не ровня, а потому и рассчитывать на брак не может), она всё же надеялась на брак с Гамлетом, верила в  искренность его чувств, которую отмечала  по своей наблюдательной этике эмоций (-ЧЭ7). Находясь между двух враждующих партий, она, в силу своей конформности, вынуждена была примиряться с каждой из враждебных сторон, и из-за этого ей постоянно приходилось нарушать данные ею обещания хранить свои и чужие тайны. Её то и дело принуждали выдавать их, – заставляли показывать письма Гамлета  и докладывать о своих с ним отношениях то одному, то другому.

Оказавшись среди враждебного ему окружения, сражаясь в одиночку против всех,  Гамлет, принц Датский, со свойственным ему нонконформистским максимализмом  воспринимал конформизм Офелии как предательство, что было тем более обидно, что он её любил («как сорок тысяч братьев любить не могут»), дорожил её любовью и честью. И в сцене подстроенного – «проверочного» – свидания с Офелией (зная, что его подслушивает её отец, а может быть и сам король) он взрывается яростью,  чтобы лишить иллюзий и саму Офелию, и «тайных свидетелей» его встречи с ней.  У Гамлета была своя цель – отомстить за смерть своего отца его убийце – королю Клавдию и ради этого ему пришлось воевать не только с Клавдием, но и со всеми его пособниками, разрушая их планы и замыслы. Полоний, отец Офелии, выслуживаясь перед Клавдием,  замыслил подслушать разговор Гамлета с его матерью (королевой Гертрудой), притаился за ширмой, и был по ошибке убит самим Гамлет ом, который  метил в короля, а не в отца своей возлюбленной, но из-за этой смерти окончательно стал изгоем и потерял всё, – и право на престолонаследие,  и социальные права и защиты, и, разумеется, право на любовь Офелии и воссоединение с ней. Единственное, что могло бы вернуть ему права, – это завещанная ему отцом месть, – смерть короля Клавдия. К этому он и стремится, сдерживая боль от смерти Офелии до её похорон. А там уже можно было и проявить свою ярость у всех на виду: пусть знают, что к его расчётам с Клавдием прибавился ещё и этот счёт, – месть и за смерть Офелии.

ЭИЭ, Гамлета не нужно подталкивать к мести, – достаточно указать ему на его врага. А во многих случаях увидеть врага и указать на него он может и сам.

III. ЭИЭ, Гамлет – ЭИИ, Достоевский. Идеологическое противоборство и взаимное подавление ЭГО-программ.

III-1.Программа тотального умиротворения и кодекс «высоконравственного  человека» СУБЪЕКТИВНОГО ИДЕАЛИСТА, ЭИИ, Достоевского.

Субъективный идеализм ЭИИ, Достоевского представляет собой сочетание субъективной деклатимной самоуверенности, – самовнушения по признаку деклатимности – и алогичного, интуитивного инфантилизма, который по совокупности признаков этики, интуиции, деклатимности и рассудительности, часто проявляется в наивной и восторженной – инфантилизирующей – субъективно-деклатимной идеалистической позиции, ставящей качество объекта (или объективной реальности) в зависимость от личной установки: «Подумай о реальности хорошо, и она станет такой, какой ты хочешь её видеть!» («Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу».)

По мнению субъективного идеалиста ЭИИ, Достоевского принимать желаемое за действительное можно и нужно: «Надо верить в мечту, приближая (пусть даже только в желаниях) реальный мир к воображаемому, тогда мечта станет реальностью». Если действительность разочарует, если произойдёт «осечка», и желаемое не совпадёт с действительным, – тоже не беда: в другой раз получится. Главное – знать, что этот мир можно изменить к лучшему (личной волей, личным желанием, личным мнением). Если ты способен думать о нём, лучше, чем он есть, ты сможет открыть в нём скрытые резервы – открыть в себе или в других скрытые потенциальные возможности, способные привести к реальным улучшениям.

В свете таких идеалистических убеждений становится возможной программа подавления конфликтов, основанная на этических преимуществах деклатимной этики отношений – этики возвышенных отношений ЭИИ, Достоевского и связанным с ней кодексом «высоконравственного человека»  – набором защитных мер, продиктованных необходимостью выживания и инстинктом самосохранения:
  • Высоконравственный человек незлобив, умён и легко прощает мелкие обиды, а потому легко уживается с другими, подлаживаясь под общее настроение и мнение.
  • Высоконравственный человек не раздражается по пустякам, не скандалит почём зря (аспект этики эмоций здесь выступает как антипод и антагонист этики отношений), а потому и не наживает себе врагов.
  • Высоконравственный человек  не накапливает обиды, не держит зла, не скрывает своих добрых намерений ( он открыт для добра и платит за зло добром), что особенно привлекает к нему окружающих.
  • Высоконравственный человек открыто доброжелателен, демонстративно дружелюбен, предупредительно услужлив и любезен, легко и быстро располагает к себе людей и заводит новых друзей.
  • Высоконравственный человек из любой сложной этической ситуации старается выйти с моральным преимуществом для себя, подавив раздражение, победив собственную агрессию, одержав моральную победу  над собой и своими негативными эмоциями, загладив конфликт, примирив себя со своим противником, погасив очаг напряжения.
  • Высоконравственный человек ищет (и находит) пути к примирению в любой сложной этической ситуации, избавляя себя от необходимости наживать врагов, мстить им за обиду и приумножать зло в этом мире.
  • Высоконравственный человек должен при всех условиях придерживаться позиции «мир любой ценой», чтобы при необходимости
    свести повод для конфликта к минимумубольшую обиду — к мелкой, а мелкую обиду простить и забыть – аннулировать.
     
    Главное, — не доводить отношения до конфликта, конфликт — до драки, драку — для повода к местиНе наживать врагов, не раздражать потенциальных мстителей — быть кротким, скромным, смирным.
    Почаще говорить о своей скромности и смирении, демонстрировать уступчивость и покорность.
    При необходимости можно прикинуться больным, слабым беспомощным. (Кто знает, какой ты на самом деле? Главное, — за кого ты себя выдаёшь, кем представляешь.)
Вследствие этого, – лозунг высоконравственного человека: «Я – безобидный!», «Я не представляю опасности ни для кого. Меня не нужно бояться, преследовать, терроризировать, притеснять: я никому не причиняю вреда. Я – добрый и незлобивый. У меня много друзей. И никогда не бывает врагов. Я не умею их наживать. Со мной невозможно конфликтовать, потому что я этого не хочу. Я – за мир во всём мире.» – позиция всемерного умиротворения ситуации всевозможными средствами с целью предотвращения конфликта любым способом.

Конфликт интересов при этом демонстративно нивелируется (сводится к нулю), границы этических и логических различий и противоречий, демонстративно стираются, понятия добра и зла становятся размытыми, обтекаемыми, плавно перетекают одно в другое и даже меняются местами;  препятствия к пониманию и разногласия  исчезают, уступая место осознанию общности целей и приоритетов: «Вот видите: мы с вами и думаем, и говорим одинаково. Между нами так много общего! Зачем нам ссориться? Мы можем дружить и жить в мире.»).

Реальный конфликт при этом представляется «мнимым» и «вымышленным» – становится «плодом воображения» для одной из сторон («потенциального зачинщика конфликта»). Другая сторона (дельта-интуит) – ясно видит и убедительно «доказывает» (всевозможными средствами; преимущественно, – демонстративно доброжелательным и беспредельно уступчивым отношением), что причин для ссоры (с таким дружелюбным человеком как он) нет и быть не может.

Интеллектуальная «игра -позиция» такого высоконравственного человека: «Ты не заставишь меня с тобой поссориться, если я этого не захочу!».

Ролевая, коммуникативная модель-маска – роль шутника – «джокера», готового любую резкость обращать  в шутку, а любую шутку – смягчать или обострять до колкости (при необходимости стереть грань между «игрой» и серьёзным отношением), так что становится непонятно: способен ли «шутник» всерьёз обижаться и обижать, или ему это ни в коей мере не свойственно, и он только разыгрывает роль обиженного, когда хочет привлечь внимание к своим проблемам. В конечном итоге «шутник» двусмысленно намекает (многозначно даёт понять), что его не следует воспринимать всерьёз, обижаться на него и мстить за обиду (равно как и давать повод для обиды и мести).

Двусмысленность и многозначность свойственны  Достоевскому  как инфантильному интуиту-деклатиму-аристократу   и необходимы для возможного самоутверждения в системе (в иерархии) на доминирующих позициях после того, как он утвердится в ней качестве «безобидного шутника» и перестанет казаться опасным для окружающих (потому что его никто не воспринимает всерьёз). Тогда и настанет время подумать о повышении социального статуса, чтобы до конца жизни не ходить в «безобидных» и «беспомощных», чтобы его «мелкого» и «уступчивого»  такого не затоптали, как мышь, и не вытеснили в нижние слои иерархии. 

Как бы ни был агрессивен Достоевский на деле, защищая миротворческие программы своей деклатимной («возвышенной», аристократической) этики  отношений, он на словах будет утверждать, что в отношениях с ним нет повода для обид и нет повода для мести, поскольку его высоконравственная этическая ЭГО-программа, включающая в себя:
  • минимум агрессии и раздражения,
  • минимум угрозы и опасности,
  • минимум противоречий, недопонимания и конфликта, – по мнению инфантильного идеалиста-Достоевского ограждает его от агрессии со стороны, ввиду того что:
  • минимальный конфликтёр безобиден,
  • минимального конфликтёра никто не обижает, никто не задевает (он слишком мелок для этого),
  • минимальному конфликтёру никто не мстит – на его «незавидную долю» никто не зарится, на его скромную экологическую нишу никто не претендует.
Задача Достоевского – не наживать врагов и никому не мешать следовать своим стратегическим курсом для достижении для своих целей. А по возможности, – «из добрых побуждений» и «во имя добра» и оказывать посильную помощь этим целеустремлённым людям, даже если намерения у них недобрые, что необходимо и  для того  чтобы сгладить конфликт  и свести к минимуму агрессию и возможное число жертв.

Его позиция:
  • надо быть добрым и безобидным для всех (добрый не наживает врагов)
  • надо быть уступчивым и покорным — покорному человеку не мстят.
III-2. Воинственные этические программы РЕШИТЕЛЬНОГО СУБЪЕКТИВИСТА, ЭИЭ, Гамлета.

Экстравертная этическая ЭГО-программа бета-квадрового решительного-квестимного-интуита-субъективиста, ЭИЭ, Гамлета представляет полную противоположность миротворческим идеалистическим программам ЭИИ, Достоевского, во всём противоречит им и неустанно противоборствует.

И прежде всего потому, что экстравертные и интровертные этические аспекты уже сами по себе – антагонисты. Когда доминирует (в квадре, в диаде, в ТИМе) один из них, другой вытесняется.  В отношениях полной противоположности этот процесс вытеснения  и оказывается самым конфликтным и болезненным. И в этом случае квестимно-деклатимное дополнение и влечение партнёров становится дополнительным поводом для конфликтов, при котором чувства каждого из них борются с их убеждениями.

Решающими же оказываются их ЭГО-программные убеждения, приоритеты  и принципы, обусловленные свойствами их квестимной или деклатимной моделей. Как бы настойчиво ни убеждал Достоевский Гамлета пойти на уступки и примирение,  подчиниться обстоятельствам и слиться с окружающей средой, приняв её лозунги, противоречащие его убеждениям, Гамлет на это пойдёт только, если решится  «сыграть в поддавки» и использовать тактику ложного примирения в своих стратегических целях и интересах. Во всех остальных случаях призывы Достоевского к толерантности для Гамлета неприемлемы и из идейных бета-квадровых соображений, и из  естественных свойств его квестимной модели, которые усиливают противоборство антагонизмов их (Достоевского и Гамлета) ЭГО-программ.

Деклатим Достоевский, исходя из интегрирующих свойств собственной деклатимной модели и её близких пространвенно-временных отношений, будет призывать квестима Гамлета к сближению и примирению (с его обидчиками, недругами и просто неприятными ему людьми), а Гамлет, исходя из дифференцирующих свойств своей квестимной модели и её далёких пространственно-временных отношений, будет оспаривать этот совет и стремиться к ещё большему отдалению от них.

Деклатим Достоевский будет ратовать за конформность, демонстрируя собственную толерантность и неразборчивость в выборе идейных предпочтений (готовность примкнуть и к тем, и к другим). А квестим Гамлет будет стремится к отторжению всего того, что противоречит его убеждениям, вызывает  раздражение и пробуждает его ненависть.

Деклатим Достоевский, подчиняясь интегрирующим свойствам своей деклатимной модели  будет стремиться к размытости границ краеугольных понятий (добра и зла, справедливости и несправедливости, правды и лжи, чести и бесчестья), переводя одно в другое, меняя местами и  ставя под сомнения различия между ними. А квестим-Гамлет, подчиняясь дифференцирующим свойствам его квестимной модели  будет стремиться к жёсткому и принципиальному разграничению этих важнейших для него понятий.

Деклатим Достоевский, желая примирить Гамлета, будет уговаривать его идти на уступки и компромиссы, пытаясь убедить его в неразделённости его вины с виной его обидчиков: «Не бывает так, чтобы один был виноват, а другой – нет; если виноваты, так оба, если не виноват, так никто». Квестим Гамлет, подчиняясь свойствам своей  «разделительной» квестимной модели это утверждение будет оспаривать, не желая идти на компромиссы, признавать свою вину и примиряться с несимпатичным или враждебно настроенным человеком.

Деклатим Достоевский будет ссылаться на позитивное влияние окружающей среды, которое может разрешить конфликт Гамлета, примирить его с врагами, либо исправить, «перевоспитать их», изменить в лучшую сторону. Как и любой деклатим Достоевский не склонен противопоставлять себя окружающим и верит, что под влиянием среды человек может исправиться к лучшему, а потому и убеждает Гамлета доверять её благотворному влиянию.  Но подчиняясь дифференцирующим свойствам своей квестимной модели,  Гамлет держит дистанцию с окружающими, ограждает себя от их влияния, противопоставляет себя им и вступает в противоборство с ними «один против всех».

Противоборство с окружающей средой – любимая тема в его творчестве:  одинокий герой противостоит окружающей среде. Герой совершенен (или наделён многими реальными или потенциальными достоинствами), среда – оставляет желать лучшего). Обиду и разочарование Гамлет,  как и любой квестим, не забывает (особенности долго-памятливой квестимной интуиции времени) и не прощает – особенность мстительности его квестимной этики эмоций, также продиктованной, разделительными свойствами его квестимной модели, согласно которой мстительность вместе с этим аспектом переходит и к остальным квесТИМам: врагов квестимы не прощают и с ними не примиряются, если только не идут на ложное, тактическое примирение.

Планы мести и наказания Гамлет вынашивает долго (-БИ2), тщательно выстраивает и реализует в подходящий момент. Поэтому и попытки деклатима Достоевского убедить его отказаться от мести и примириться с врагом Гамлет попросту игнорирует. В его решительной ЭГО-программной этики эмоций (+ЧЭ1) сосредоточены все воинственные программы мести квестимной модели, жестоко и непримиримо противоборствующие  инфантильно-примирительным этическим программам деклатима-Достоевского. И в этом наиболее остро проявляется антагонистичная  противоположность и взаимное подавление (глушение и погашение) их ЭГО-программ.

III-3. Программы мести срока давности не имеют.

ЭГО-программа ЭИИ, Достоевского (+БЭ1) – космополитическая идеология толерантного общества.

ЭГО-программа ЭИЭ, Гамлета (+ЧЭ1) – патриотическая идеология тоталитарной системы.

Гамлет не может не воевать. Безопасность его системы полностью зависит от его боеготовности.  Это у Достоевского норма существования – «тишь да гладь, Божья благодать». А у Гамлета жизнь – это вечный бой, затяжной и непримиримый. Если нет противников, он их себе найдёт. Гамлет жёстко противостоит любому враждебному натиску, не позволяя себе идти на уступки из свойственному ему как  бета-квадралу страха быть побеждённым и вытесненным с преимущественных позиций в нижние слои иерархии – в рабы и парии. Гамлет, всегда и во всём стремящийся захватить лидирующие позиции, не может позволить себе быть тем, кого вытесняют и притесняют. Он и в мирное-то время создаёт конфликтную ситуацию, чтобы помериться силами со своими соперниками и оттеснить их далеко вниз, чтобы утвердить своё превосходство и захватить ещё более преимущественные права и позиции в социальной иерархии, претендуя на роль доминанта системы.

Как воинствующий идеолог бета-квадрового тоталитарного сообщества в случае реальной опасности Гамлет противостоит превышающему по силе противнику встречной эмоциональной атакой (+ЧЭ1), призывая  все  остальные элементы системы, мобилизовать свои силы для яростного отпора, который необходимо дать врагу «чем скорее, тем лучше».

В противоположность Гамлету рассуждающий инфантильный этик-интуит- (перестраховщик) Достоевский в момент опасности и даже задолго до него навязывает политику тотального   умиротворения как единственное средство предупреждения возможного конфликта и защиты от него: «Давайте сядем, успокоимся, поговорим, обсудим, как мы будем договариваться с врагом о перемирии и кто будет вести переговоры. А может враги предложат выгодные условия, так почему бы нам их не принять?  Мы с ними по-хорошему, и они с нами по-хорошему. Не будем их злить, чтобы хуже не было...». Умиротворением Достоевский ослабляет боеспособность тех, кто готовится дать вооружённый отпор врагу, – сковывает их инициативу, затормаживает и расхолаживает воинственный пыл.

Действия Достоевского и его ЭГО-программный пацифизм, основанный на его возвышенной деклатимной этике отношений (+БЭ1), альтернативной интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ2) и страхе жестокой физической расправы  в случае возникновения конфликта при переходе к военным действиям (-ЧС4) противоречат воинственным этическим программами квестимной этики эмоций ЭИЭ Гамлета (+ЧЭ1), реализуемым творческой интуицией времени, приглушая и расхолаживая их примиренческими настроениями и рассуждениями о превышающей силе противника, что и рассматривается Гамлетом как предательство и идеологическая диверсия. Приглушая собственные страхи по болезненному для него аспекту сенсорики ощущений (-БС4), не желая становиться пленником и беспомощной жертвой будущей жестокой расправы врагов,  Гамлет непримиримо борется с примиренчеством Достоевского посредством своей яростной, программной, квестимной этики эмоций (+ЧЭ1), выступает ещё более горячим противником его пораженческой идеологии и  призывает сограждан к борьбе «до победного конца», сводя на нет миротворческие усилия Достоевского.

Угроза реальной (а то и мнимой) опасности и призывы Гамлета к идеологической и вооружённой борьбе с реальным (а то и мнимым) врагом мобилизуют обороноспособность и жизнестойкость бета-квадровой тоталитарной системы: военные силы сосредотачиваются, собираются в кулак, каждая единица сил и возможностей (+ЧИ) здесь оказывается на счету. Утечка и рассредоточение сил в этот момент не допускается, предательство и примиренчество с врагом осуждается, перебежчиков сурово карают.

А перебежчиков в начале любых военных действий среди «не созревших для мести» элементов системы оказывается очень много. В период, когда новые обиды ещё не накопились, без постоянных напоминаний о прежних обидах не обойтись: «защитники» системы ещё «не разогрелись», а «вялыми», рассредоточенными действиями обороны не удержать. Поэтому, согласно доминирующему в воинственной бета-квадре и квестимной модели Гамлета программному и идеологическому аспекту этики эмоций (+ЧЭ), для поддержания обороноспособности системы в оптимальном режиме, «программы мести» необходимо время от времени «подогревать», поддерживать в нужном тонусе, чтобы их боевой пыл не угасал. Чем, собственно и занимается аспект ЭГО-программный этики эмоций Гамлета (+ЧЭ1) в мирное и в военное время, культивируя «программу мести», находя или создавая для неё этическое или идеологическое обоснование и выводя её на передовые позиции во всех сферах жизни и деятельности системы, указывая на её нового «врага» и направляя ненависть сподвижников на расправу с ним и ему подобными. Для этой цели старые обиды не забываются и подогреваются, доходя до оптимальных пределов (за которыми дальнейший подогрев грозит потерей контроля над ситуацией). Зажжённый для мести «огонёк » при этом поддерживается на должном тонусе: новые обиды прибавляются к старым, хранятся в архивах памяти, обновляются, дополняются, обрастают новыми деталями и подробностями.

Программы мести при видимом или вынужденном примирении не исчезают, а сохраняются в соответствии с законом сохранения материи и энергии. Архивируются в квестимной информационной модели Гамлета на сколь угодно долгий срок посредством его творческой интуиции времени (-БИ2). «Фитилёк» при этом может гореть десятки и сотни лет, передавая наказ будущим поколениям. 


«Отменить» или «упразднить» «программы мести» можно только вместе с их историческим «архивом» находящемся в хранилищах памяти. А это чревато разрушением структуры модели, а значит и разрушением социона. Поскольку «программы мести» обеспечиваются не одним только признаком квестимности, но и целым рядом свойств других признаков и аспектов, заархивированных в квестимной модели и других структурах социона, обеспечивающих сохранение силовой преемственности и силового равновесия, необходимого для установления и реорганизации вертикальных и горизонтальных социальных структурных связей в глобальных и локальных эволюционных и инволюционных процессах.


«Упразднение» «мстительных программ» архетипически невозможно ещё и потому, что аспект этики эмоций (+ЧЭ), включающий в себя «программы мести» и поддерживающий их в оптимальном энергетическом тонусе, является частью элитного блока квестимной модели, – её энергетическим ядром, обеспечивающим (частично, или полностью) энергетическим потенциалом все информационные структуры квестимной модели.



Таким образом, можно сделать один чрезвычайно важный вывод: если «программы мести» так хорошо закреплены и обеспечены такой всесторонней структурной защитой и «подстраховкой», то это  убедительно доказывает значимость этих программ для квестимной  модели, – а именно то, что квестимная модель не может существовать без «программ мести», которые, возможно, являются энергетическим стержнем её «памяти» (+ЧЭ1 /-БИ2), позволяющем передавать успешный и передовой исторический и социальный опыт из прошлого в будущее и консервировать программы энергетической защиты и энергетического жизнеобеспечения на сколь угодно долгий срок для их будущего обновления и возрождения.

ЭИИ, Достоевский, конечно, с этим не согласится: ему как деклатиму «программы мести без срока давности» ни к чему.  Ему, при его «краткосрочной» демонстративной интуиции времени  (+БИ8)  удобней либо сразу наказывать врагов, желательно, чисто символически, – минимально, а потом выпускать их из заключения досрочно – тут же, из здания суда,  заканчивая дело примирением, о котором всем должно быть торжественно сообщено, чтобы больше уже никто и никому не мстил,  либо, – если дело принимает широкий политический размах, – активно и непримиримо бороться со всякого рода внутриполитическими мстителями, призывая враждующие стороны к примирению и  всепрощению, дабы не нарушать целостность их общей эко-системы раздорами (как того требует его целостная деклатимная модель мировосприятия).

Принципиально противоборствуя квестимным, долговременным (-БИ) планам мести по своей демонстративной деклатимной интуиции времени (+БИ8), Достоевский будет проводить широкомасштабную внешнеполитическую борьбу за всеобщее разоружение, ратовать за пацифизм, за мир во всём мире, за  всеобщую терпимость и толерантность, за мирные переговоры враждующих сторон под контролем более прогрессивных миротворческих сверхдержав и их мудрых политиков, которые будут склонять давних и непримиримых врагов к взаимным уступкам, уговаривая победителей уступить побеждённым.

Как и положено стратегу, неуклонно идя к своей цели, действуя широко и с размахом, следуя своей миротворческой возвышенной этической интровертной ЭГО-программе (+БЭ1), ЭИИ, Достоевский будет организовывать в пользу побеждённых международные широкомасштабные миротворческие акции, рассылая по всему миру петиции в защиту их интересов и собирая для них (и для их священной борьбы против их заклятых врагов и давних мстителей) денежные средства и гуманитарную помощь. Из сострадания к ним и для восстановления справедливости и мира во всём мире, может даже вступить в их бойцовские группы и участвовать в их террористических акциях, – для миротворчества все средства хороши.  

III-4. Взаимодействие ЭНТУЗИАСТА-ЭИЭ, Гамлета и ПЕРЕСТРАХОВЩИКА-ЭИИ, Достоевского. Малодушие, предательство и сцены «ложного раскаяния» ЭИИ, Достоевского и недоверие к нему ЭИЭ, Гамлета.

В частной жизни перестраховщик (предусмотрительный-рассуждающий-рационал) ЭИИ, Достоевский тоже будет охлаждать воинственный пыл энтузиаста-(решительного-беспечного-рационала)- ЭИЭ, Гамлета, – следить за тем, чтобы он ни с кем не ссорился, не оспаривал чужого мнения, даже если с ним не согласен, со всеми соглашался, всем уступал, никого не провоцировал на конфликт, не раздражал категоричным тоном и радикальностью идеологических убеждений, не  наживал себе и своим близким врагов и не навлекал беду на семью.

Действуя (как деклатим) спонтанным и резким волевым напором, стоящим ему огромной траты сил по его проблематичному аспекту волевой сенсорики (-ЧС4),  Достоевский установит над Гамлетом жестокий волевой диктат и не позволит ему принимать какие-либо решения без его (Достовского) ведома.

С ролевым педантизмом по нормативной логике соотношений (+БЛ3) Достоевский будет настаивать на своих требованиях, всё больше ограничивая свободу действия Гамлета, выговаривая ему за каждое нарушение введённых им (Достоевским) непреложных законов и правил, требуя их неукоснительного исполнения и всё более ужесточая запреты на несанкционированные им (Достоевским) действия Гамлета: «Я тебе этого не разрешаю...» – будет говорить Достоевский Гамлету по любому поводу, даже не дослушав его и не вникая в суть его действий. Поначалу Гамлета это может смешить: кто он и кто – Достоевский?! Гамлет может и снисходительно относиться к этим наивным запретам как к проявлению инфантилизма Достоевского, полагая, что тот не понимает, кто здесь главный и играет с Гамлетом, как малое дитя с куклой, грозя пальчиком: «Я тебе не разрешаю...», укладывая его как «куклу» в кроватку (ляг, поспи и успокойся!).

Видя, что Гамлет обращается к нему снисходительно и насмешливо, отказываясь воспринимать его запреты всерьёз, Достоевский начинает ожесточённо бороться за приоритетные права в системе отношений с Гамлетом. Он не только не перестаёт говорить с ним строгим тоном, но ещё и усугубляет эту строгость в дополнение к продолжительным нравоучениям, которые он тут же спонтанно заставляет Гамлета выслушивать, даже если Гамлет куда-то опаздывает.

Настойчиво проводя в жизнь свои воспитательные меры, неуклонно  преследуя свои «миротворческие» цели, действуя в «общих интересах» (противоположных, а то и враждебных  Гамлету), стремясь сделать «как лучше», статик-стратег Достоевский не успокоится, пока не пригвоздит динамика-Гамлета  к месту своими бесконечно длинными, занудными поучениями, настырными расспросами проникая в его мысли и душу, удерживая под своим контролем каждое его движение, сковывая запретом каждый его порыв   и тем самым погружая его (рождённого активно и решительно действовать и двигаться) в тотальное бездействие и полную обездвиженность (и, как следствие), в апатию, в лень и уныние, надолго лишая его воли к сопротивлению. 

Поступая таким образом, Достоевский может быть (и чаще всего бывает) проводником чужой воли, желающей надолго усмирить неугасающий боевой пыл беспокойного энтузиаста-Гамлета. А то, что он действует в чужих и возможно враждебных ему самому интересах, Достоевский думать не будет, пока это непосредственно его самого не коснётся и не будет представлять лично для него неотвратимую и реальную опасность.

Сталкиваясь с реальной террористической угрозой, Достоевский,  конечно же, спрячется за спину  Гамлета, прикрываясь им, как щитом, но, тем не менее, будет склонять его и к уступкам врагам, и к примирению с ними, и даже станет уговаривать его сдаться на милость победителя, если такое условие поставят ему враги. Достоевский скорее поверит им, чем Гамлету, убеждающему его не поддаваться на эту уловку, чтобы не потерять  последнюю и единственную возможность своей защиты. Но все доводы Гамлета будут напрасны: Достоевский его не послушает, потому что Достоевскому (как инфантильному интуиту и этику-идеалисту) захочется поверить в искренность обещаний его врагов и лично проверить гарантию предложенных ими условий. Поэтому рассудительный эмпирик-объективист-Достоевский как неутомимый этический экспериментатор и исследователь сделает всё от него зависящее, чтобы эти позорные условия были приняты и выполнены, надеясь этой уступкой (этим  предательством интересов своих близких) самому спастись от наибольшей беды. Достоевский будет помогать врагам и уговаривать заложников подчиняться им вне зависимости от того, выполнят враги своё обещание или нет. Даже если агрессию захватчиков, удастся приостановить и подавить,  Достоевский всё равно будет им помогать. И прежде всего из предусмотрительности,  на тот случай, если в будущем они возьмут реванш и одержат победу, рассчитывая, что тогда они о его помощи вспомнят. А до тех пор он будет защищать их интересы и отстаивать их права, даже при том, что из-за них он и сам пострадал, и потерял своих близких. (Этот психологический  феномен – стремление ЭИИ, Достоевского всемерно помогать врагам, причинившим многие беды ему и его близким,  в настоящее время получил название «Стокгольмский синдром»; в прежние времена это называлось малодушием, подлостью  и предательством.).  Для Достоевского это всего лишь выгодная ему форма дипломатии – залог гарантии его личной безопасности и сотрудничества с теми, кто сильнее его и представляет явную угрозу, но Гамлету своё малодушие – этот «Стокгольмский синдром» – он навязывает, как панацею от всех бед, представляя ему его будущую  уступку врагу как возвышенный, героический поступок и наиболее эффективную форму защиты его самого и окружающих. Из готовности пожертвовать собой ради других  – совершить подвиг во имя идеалов добра, о которых ему постоянно говорит Достоевский, – внушаясь убеждённостью Достоевского в своей правоте,  Гамлет может пойти на такую уступку считая, что совершает благое дело.

Если уступки врагам обходятся ценой многих жертв, Достоевский (как  недавний вымогатель этих уступок) устраивает сцены ложного раскаяния – демонстративно сокрушается о принесённых жертвах: «Ах, это из-за меня они безвинно пострадали!»,– хотя и прекрасно понимает, что без умиротворения ситуации жертв возможно было бы больше, но сцену раскаяния, тем не менее, устраивает для самооправдания, для демонстративного признания своей вины, для умиротворения пострадавших, для примирения с ними и  восстановления своего (достойного, а затем и превосходящего) статуса в их глазах.

Гамлет (если ему удастся спастись и выйти победителем) этим сценам «раскаяния» уже не верит, справедливо считая их ложными и позёрскими, и вину Достоевскому за его малодушие и предательство – за этот «стокгольмский синдром» трусости и пресмыкательства перед врагом, – никогда не простит. И никакими ссылками на «срок давности лет» наказания за него не отменит. Его программы  восстановления справедливости, – справедливого возмездия, мести – срока давности не имеют.

III-5. Мнимая беззащитность Гамлета. 


Идеи тотального умиротворения  и отказа от мести в рамках миротворческой этики  отношений Достоевского (+БЭ1) для Гамлета могут быть либо наносной данью моде на толерантность, либо «ложным миротворчеством» – удобным политическим манёвром из жалости вызвать сострадание к себе, «безобидному», и заручиться поддержкой ещё большего числа сторонников, либо удобной маскировкой, –  призывом: «Подходите ближе, я безответный!» – «приманкой» виктимного (прикидывающегося жертвой обстоятельств) интуита, ориентированного на поддержку и защиту творческого волевого сенсорика, ЛСИ, Максима (-ЧС2). Крайней степенью этой «приманки» может быть и демонстративная толерантность, граничащая с юродством («Я такой безобидный, меня только ленивый не пинает! Ах, как мне с этим жить?! Что мне с собой делать?!»), в расчёте на то, что сейчас придёт некто сильный и поможет ему защитить себя или сам станет его защитником. В бета-квадре, где к слабакам отношение пренебрежительное, добровольно стать юродивым, – значит стать самоубийцей. Поэтому и готовность юродствовать для Гамлета – своего рода форма вымогательства защиты и поддержки – демонстрация готовности погубить, унизить себя до положения парии, если его призывы о помощи оставят без внимания – такой вот он беззащитный. Но всякий, кто при этом начинает учить его защищаться – давать отпор, мстить за обиду,  – попадает в положение доверчивого глупца, который попросту клюнул на приманку – позволил себя одурачить, преподавая уроки самозащиты тому, кто лучше чем кто-либо умеет за себя постоять и никогда не оставляет нанесённую ему обиду безнаказанной. Поэтому и к идеям тотального умиротворения Достоевского Гамлет тоже относится с враждебным недоверием – одно дело, когда он сам прикидывается беззащитным, другое, – когда его убеждают отказаться от естественных для него методов самозащиты.   

Разыгрывая свои роли, Гамлет, желая быть максимально убедительным, иногда сам верит в то, что разыгрывает и нередко сам становится жертвой собственных симуляций, особенно, если заигрывается по аспектам инертного блока своей модели: прикинувшись слабым, бывает не в силах дать отпор из-за того, что слишком глубоко вошёл в роль  и в нужный момент не может собраться с силами (из-за инертности его аспекта волевой сенсорики (+ЧС6)).  
Разыгрывая из себя жертву и прикинувшись несчастным, впадает в отчаяние, в депрессию, устраивает истерику, заливается слезами, бесконечно жалеет себя, несчастного (из-за инертности ЭГО-программного аспекта этики эмоций (+ЧЭ1)).

Разыгрывая из себя больного, начинает испытывать страдания – подолгу лежит, болеет, сам себя жалеет (из-за инертности его мобилизационного аспекта сенсорики ощущений (-БС4)).

Разыгрывая из себя деликатного, уступчивого, безобидного, безропотного, всепрощающего «добрячка», становится заложником инертности своей наблюдательной этики отношений (-БЭ7), ощущает себя скованным моральными принципами, чувствует себя беззащитным и  впадает в панику в поисках поддержки и защиты со стороны.    

III-6. Взаимодействие ПЕДАНТА-ЭИЭ, Гамлета и МОРАЛИСТА-ЭИИ, Достоевского.

Мнимая беззащитность Гамлета часто вводит Достоевского в заблуждение. Как это свойственно моралистам, Достоевский, в деклатимной самоуверенности и в ослеплении собственным инфантилизмом, принимая на себя роль доминанта в отношениях с Гамлетом, то и дело связывает его обещаниями. Начиная с единичных требований («Обещай мне туда не ходить!», «Обещай мне с тем не дружить!», «Обещая мне с этим не связываться!»,  «Обещай мне этого не делать!»), ЭИИ, Достоевский  расширяет сферу своих запретов и претензий и приобретает над Гамлетом всё большее влияние, всесторонне контролируя его поведение. Нарываясь на сопротивление Гамлета,  Достоевский опять устраивает истерики, закатывая глаза, театрально заламывает руки и всем подряд на него жалуется. Как ролевой педант (+БЛ3) Достоевский рядом с Гамлетом нарабатывает подтип дуала Гамлета, ЛСИ, Максима, и по умолчанию, как нечто само собой разумеющееся,  захватывает власть в отношениях с ним и сам устанавливает педантично-жёсткие правила, требуя их неукоснительно исполнения и суггестируя Гамлета (в рамках этих правил)  по аспекту логики соотношений, ставя его во главе угла. Гамлету как программному педанту по этике эмоций (+ЧЭ1)  навязать свои условия Достоевскому не удастся, особенно после того, как тот уже захватил инициативу и власть. Это поначалу  Достоевский может быть предупредительно уступчив и деликатен, а потом он будет беспредельно отвоёвывать свои уступки с преимуществами для себя, стремясь взять реванш за своё (как ему покажется) упущенное и утраченное влияние, которое (опять же в порядке реванша) он будет себе возвращать, беспредельно наращивая свою власть, не избегая и  агрессивных нападок для того, чтобы удержать преимущества за собой,  опасаясь агрессивности и вспыльчивости Гамлета,  его способности  ввязываться в ссоры, притягивать неприятности, перенося их и на своих ближних.

Страх неприятностей  и вынуждает Достоевского постоянно держать действия  Гамлета под контролем, заставляя его постоянно отчитываться и реагировать на его «доклады» и объяснения новыми вспышками  гнева, порождёнными новыми приступами страха, новыми истериками и новыми проявлениями немотивированной (по мнению Гамлета) агрессии.

«У страха глаза велики», –  гласит известная пословица, и страх порождает агрессию как средство ответной защиты и предупреждения неприятностей. Свою агрессию, порождённую страхами (перед кем и чем угодно – страхом перед соседями, которые могут что-то услышать, обидеться и отплатить ему неприятностями, страхом перед возможной ссорой с ними или с кем-либо ещё, устроенной по вине задиристого, вспыльчивого и беспечного Гамлета) Достоевский направляет на своих ближних, – преимущественно на тех, кого считает виновниками этих страхов. И Гамлет в ближайшем окружении Достоевского как раз таким виновником и является.

Поступки Гамлета Достоевский постоянно осуждает и оспаривает, исходя из того, что он с кем-то был недостаточно вежлив и деликатен и из-за этого у всей их семьи теперь могут быть неприятности. Страхи заразительны, страхи Достоевского передаются окружающим, а сам ЭИЭ, Гамлет как виновник этих страхов становится козлом отпущения за все вольно и невольно причинённые тревоги, моральные и иные неудобства.

Если педант-Гамлет изначально попытается утвердить свою власть и доминирование над Достоевским, ему не удастся её стабилизировать, потому что всеми своими действиями Достоевский, по своей творческой интуиции потенциальных возможностей (-ЧИ2) будет её разрушать любыми  альтернативно-возможными средствами, используя и свою деклатимную самоуверенность, и свой зашкаливающий инфантилизм, благодаря которому  Достоевский не признает власти Гамлета над собой и не обнаружит своего страха и своей слабости перед ним, а будет обращать претензии Гамлета в забавную шутку, будет высмеивать его требования тем больше, чем строже Гамлет их будет навязывать, но только до тех пор, пока Гамлет не дойдёт до рукоприкладства.

После первой весомой пощёчины, полученной от вспыльчивого Гамлета, терпение которого небезгранично, веселье Достоевского сменится страхом и слезами – естественной, а не наигранной истерикой. Но вот ударить Достоевского Гамлет, как программный этик (пусть даже упрямый-экстраверт-субъективист) и творческий интуит (тем более, виктимный  – не жёсткий статик, а мягкий (гибкий, подвижный) динамик) вряд ли посмеет.

Как квестим он будет сомневаться в своём праве  на такие меры. Зато самоуверенный, убеждённый в своей правоте деклатим-Достоевский (чья уверенность будет подкреплена и ужесточена признаками статики и деклатимности) не усомнится в своём праве помыкать Гамлетом. Он постарается не доводить Гамлета до рукоприкладства, но не уступками, мягкостью и деликатностью (эти средства он другим навязывает), а именно тем, что сразу же захватит власть над ним и будет творчески, изобретательно удерживать её в своих руках, склоняя на свою сторону мнение окружающих, спонтанно, насмешливо помыкая Гамлетом при посторонних (якобы в шутку), бойкотируя его требования, но при этом изводя его бесконечными нудными нравоучениями, несправедливыми и беспочвенными упрёками, бессмысленными  запретами, надуманными, вздорными замечаниями, спонтанно раздражаясь по любому поводу, взвинчивая себя и доводя себя до исступления,  чтобы и дальше сковывать его своими запретами и связывать контролем по рукам и ногам.  

III-6. Гамлет – Достоевский. Антагонизм квадровых комплексов.

Негативизм Гамлета, его (реальные и мнимые) страхи и предостережения, предупреждения о надвигающейся опасности  и призывы к борьбе, обостряющие возникающие конфликты, его мнительность и подозрительность, его враждебное отношение ко всем реальным и потенциальным противникам, разрушает идиллию этических отношений Достоевского с Гамлетом и заземляет их, что является источником глубоких огорчений и разочарований для Достоевского – ударом по его дельта-квадровому комплексу «подрезанных крыльев», – он уже воспарил в своих мечтах в поднебесные выси, представил на их светло-голубом, солнечном фоне возможную идиллию своих возвышенных отношений с Гамлетом, как тут вдруг безоблачное небо сменяется грозовым, и буревестник-Гамлет разрушает ему всю идиллию, предупреждая о предательстве и грозящей им обоим опасности со стороны близких и дорогих ему (Достоевскому) людей. Попытки Достоевского разубедить Гамлета, развенчать его «миф» о возможной опасности и успокоить его (а заодно и свои) страхи, приводит к обратному результату: с позиций своего ЭГО-программного негативизма, бета-квадровых комплексов и индивидуальных (ТНС-комплексов) Гамлет рассматривает действия Достоевского как предательство и коварную уловку, призванную усыпить его (Гамлета) бдительность с тем, чтобы он стал лёгкой добычей врага, был им опущен до положения парии и стал жертвой его унизительной и жестокой расправы.

Бета-квадровый комплекс «шестёрки» (как страх вытеснения в парии) и сама мысль о том, что Достоевский способствует этому его будущему низложению, приводит Гамлета в ярость и он жестоко и цинично оскорбляет Достоевского, занижая его «полёт на подрезанных крыльях» ещё больше. Защищая свои иллюзии, Достоевский обрушивает на Гамлета нескончаемый поток мелочных обид и упрёков, после которого (если Гамлет в долгу не останется и снова на него накричит) Достоевский уже переходит к яростным обвинениям и оскорблением словом и (даже физическим) действием. А затем уже по агрессивности действий ЭИИ, Достоевский опускается на один уровень с жестокой агрессией Гамлета,  и между ними завязывается перепалка, перерастающая в жестокое противоборство, которое окончательно разрушает иллюзии Достоевского и наносит сокрушительный удар по его дельта-квадровому комплексу «подрезанных крыльев», занижая его завышенные идеалистические запросы, задачи и цели и заставляя отказаться от нормативного для дельта-квадрала стремления к всестороннему нравственному совершенствованию себя и окружающих. В результате, Достоевский сам опускается в собственном мнении о себе и тогда уже позволяет себе всё самое недостойное и недопустимое – становится истерично обидчивым человеком, мнительным, мстительным и подозрительным клеветником и паникёром, во избежании новых разочарований беспредельно раздувающим свои патологически абсурдные страхи, которые тут же и начинает распространять на окружающих, запугивая их и пресекая их любую (как ему кажется, враждебную) инициативу.

И первым под такие репрессии попадает сам Гамлет, чью активность Достоевский в первую очередь парализует своими тотальными запретами и истеричными вымогательствами уступок. Энтузиазм Гамлета при этом угасает, а преувеличенные страхи перестраховщика- Достоевского опутывают его как паутиной по рукам и ногам. Любое, несанкционированное самим Достоевским, действие энтузиаста-Гамлета, перестраховщик- Достоевский  тут же воспринимает как страшную угрозу собственному авторитету и существованию и сразу же поднимает панику, разыгрывая такую истерику, что в пору неотложку вызывать. Гамлет, проникаясь к нему сочувствием (по своей наблюдательной этике отношений), поспешно идёт на уступки, впредь зарекаясь доводить Достоевского до такого состояния. Несмотря на охватившее его чувство стыда и обиды за пережитое унижение, приглушая «тревожные», «предупредительные сигналы» своего бета-квадрового комплекса «шестёрки», запрещающего ему идти на попятный и становиться жертвой чьей-либо агрессии, Гамлет, тем не менее, примиряется со своим унизительным  положением и позволяет Достоевскому (как самоуправному домашнему тирану и контролёру) закабалять себя ещё больше.


Гамлет раздражает Достоевского (и не только его) энергетической неуёмностью своей эмоциональной ЭГО-программы, которая словно воссоздаёт в нём некое миниатюрное подобие Большого Взрыва, распространяющего свою энергию во все концы Вселенной, но это то, с чем Гамлет рождается и живёт, независимо от того, нравится это другим,  или нет.